Бой гонгов
Пер. Е. Доброхотовой-Майковой
Стоял тот зябко-унылый январский вечер, когда свет отливает не столько золотом, сколько серебром, и не столько серебром, сколько оловом. Тоскливо было в сотнях безрадостных контор и сонных гостиных, но еще тоскливее — здесь, на плоском Эссекском побережье, где монотонность пейзажа еще усиливали редкие фонари, более дикие, чем деревья, и редкие деревья, более уродливые, чем фонари. Выпавший недавно снежок почти растаял, остались лишь узкие полосы, схваченные ночным морозцем, но и они не лучились серебром, а лежали тусклой свинцовой каймой параллельно кромке морской пены.
Сине-лиловое море тоже казалось застывшим, словно отмороженный палец. Среди полного безлюдья по пляжу быстро шагали двое пешеходов, только один был гораздо ниже другого, и шагать ему приходилось гораздо шире.
Сезон и место мало располагали к отдыху, но у отца Брауна редко выдавался случай отдохнуть и далеко не всегда — в удачные месяцы, а когда все-таки выдавался, он проводил это время с давним товарищем Фламбо, бывшим преступником и бывшим детективом. Священник навещал свой бывший приход в Кобхоуле, и теперь друзья шли на северо-восток вдоль моря. Через милю-другую началось некое подобие променада: уродливые фонари здесь стояли чаще и были вычурнее, что, впрочем, лишь подчеркивало их безобразие. Еще через полмили изумленному взгляду путников предстал лабиринт из цветочных вазонов с низкими бесцветными растениями, похожий не столько на сад, сколько на мостовую, через которую пробивается трава. Между вазонами вились чахлые дорожки, уставленные скамейками с гнутыми спинками. На отца Брауна пахнуло убожеством приморского городка; догадка окончательно подтвердилась, когда он глянул вдоль набережной. В серой дали исполинской шестиногой поганкой высилась крытая пляжная эстрада.
— Кажется, — заметил отец Браун, поднимая воротник и плотнее наматывая шарф, — мы подходим к увеселительному курорту.
— Боюсь, — ответил Фламбо, — очень мало курортников увеселяется здесь в это время года. Сейчас в такие места публику заманивают и зимой, но получается только в Брайтоне и на водах. Это, должно быть, Сивуд, прожект лорда Пули; на Рождество он привозил сюда сицилийских певцов, а сейчас вроде бы обещает схватку двух прославленных боксеров. Но прежде надо бы смести в море все это гнилое убожество. Оно уныло, как брошенный на запасных путях вагон.
Они как раз подошли к эстраде. В ней было что-то странное, и отец Браун, по-птичьи склонив голову набок, силился понять, что именно. На круглом, как барабан, деревянном помосте высотой футов пять стояли шесть тонких крашеных столбов, державших плоский навес, кое-где украшенный позолотой. Обычный павильон, каких полно в любом курортном городке, однако сочетание позолоты и снега казалось разом фантастическим и нарочитым; оно вызывало смутную ассоциацию с чем-то чужим, но Фламбо и его друг не могли уловить, с чем именно.
— Понял, — сказал наконец француз. — Япония. Японская гравюра, где снег на горах сахарный, а пагоды позолочены, как имбирное печенье. Эстрада похожа на маленький языческий храм.
— Да, — согласился отец Браун. — Давайте глянем на здешнее божество.
И он с неожиданным проворством запрыгнул на помост.
— Отлично, — рассмеялся Фламбо и через мгновение уже высился рядом с низеньким священником.
На такой плоской местности даже с небольшого возвышения открывается широкий обзор. По одну сторону сад с вазонами и скамейками переходил в чахлую серую рощицу, дальше тянулись приземистые амбары одинокой фермы, а за ней не было уже ничего, кроме пустынных равнин. Море по другую сторону было таким же пустынным — ни единого паруса, и даже чайки парили сонно, как неживые, похожие на редкие снежинки.
Фламбо резко обернулся, услышав возглас у себя за спиной. Голос звучал на уровне его ног, будто обращался к башмакам. Фламбо тут же протянул руку, однако невольно прыснул от смеха: доски под отцом Брауном не выдержали, и тот провалился до самой земли, так что теперь над дырой торчала лишь его голова, напоминая голову Иоанна Крестителя на блюде. Выражение у отца Брауна было растерянное, как, надо полагать, в свое время у Предтечи.
Через секунду-другую он тихонько рассмеялся.
— Наверное, доски прогнили, — заметил Фламбо. — Хотя странно, что меня они выдержали, а под вами проломились. Наверное, вы встали на слабое место. Давайте я помогу вам вылезти.
Однако маленький священник молча изучал якобы прогнившие доски и озабоченно хмурился.
— Ну же! — нетерпеливо воскликнул Фламбо. — Вы разве не хотите вылезти наружу?
Священник, держа двумя пальцами щепку, ответил не сразу. Наконец он проговорил задумчиво:
— Хочу ли я выбраться наружу? Нет, вряд ли! Я предпочту забраться внутрь.
И он нырнул в глубину под помостом так быстро, что круглая священническая шляпа осталась на досках, но без священнической головы.
Фламбо вновь глянул сперва на берег, потом на море, но увидал лишь воду, холодную, как снег, и снег, ровный, как морская гладь.
Снизу послышалась возня, и маленький священник выкарабкался из дыры быстрее, чем упал в нее. Лицо у него было уже не растерянное, а довольно решительное и — возможно, из-за отблесков снега — бледнее обычного.
— Ну что? — поинтересовался его высокий друг. — Нашли божество пагоды?
— Нет, — ответил отец Браун. — Я нашел нечто куда более важное. Жертву.
— О чем вы, черт побери? — вскричал Фламбо.
Отец Браун не ответил. Он нахмурил лоб, что-то высматривая вдали, затем неожиданно указал на рощу и спросил:
— Что там за дом?
Глянув в том направлении, Фламбо только теперь различил здание — ближе фермы, но почти целиком скрытое деревьями. Оно было невысокое и стояло далеко от моря, но отделка выдавала его принадлежность к тому же курортному ансамблю, что и вазоны, эстрада и железные скамейки с гнутыми спинками.
Отец Браун спрыгнул с помоста, друг последовал за ним, и они вместе зашагали по аллее. Скоро их взглядам предстала гостиница, каких много в любом приморском городке: несколько дешевых номеров и ресторанчик, который правильнее назвать забегаловкой. Фасад почти целиком состоял из узорчатого стекла и золоченой лепнины; мишурная роскошь на фоне уродливых серых деревьев и призрачно-серого пейзажа рождала тоскливое ощущение нереальности. Обоим путникам смутно почудилось, что если спросить угощение, им принесут картонный окорок и пустую бутафорскую кружку.
Однако в этом догадка их обманула. Подойдя ближе, они увидели закрытый буфет и скамейку с изогнутой спинкой — такую же, как в саду с вазонами, но гораздо длиннее, вдоль всего фасада. Очевидно, предполагалось, что посетители будут закусывать и любоваться морем, хотя вряд ли в такую погоду.
И тем не менее перед дальним концом скамьи стоял круглый ресторанный столик, а на нем — бутылка шабли и блюдце с изюмом и миндалем. За столиком сидел темноволосый молодой человек. И в его фигуре, и во взгляде, устремленном на море, была некая почти пугающая неподвижность.
С расстояния в четыре ярда он казался восковой фигурой, но только путники приблизились еще на шаг, вскочил, как чертик из табакерки, и почтительно, хотя и без лишней угодливости, спросил:
— Желаете зайти, господа? Я без прислуги, но что-нибудь простое могу приготовить сам.
— Будем премного обязаны, — отозвался Фламбо. — Так вы — хозяин этого заведения?
— Да, — ответил темноволосый, и его движениям вернулась прежняя медлительность. — Понимаете, все мои официанты — итальянцы. Я решил, они имеют право посмотреть, как их соотечественник отделает черномазого — если, конечно, сумеет. Вы же знаете, что поединок Мальволи и Ниггера Неда все-таки состоится?
— Боюсь, у нас нет времени всерьез вас обременять, — сказал отец Браун, — однако я уверен, мой друг будет рад стакану хереса, чтобы согреться и выпить за успех итальянского боксера.
Фламбо не особенно уважал херес, но выпить сейчас не отказался бы, поэтому ответил дружелюбно:
— О да, спасибо большое.
— Херес… да, конечно, сэр, — проговорил хозяин. — Извините, если я задержу вас на несколько минут. Как я уже упомянул, официантов нет… — И он двинулся к темным окнам своего закрытого заведения.
— Пустяки, не затрудняйтесь… — начал Фламбо, но молодой человек обернулся к нему и заверил:
— У меня есть ключи. И темнота не помеха.
— Я не хотел… — произнес отец Браун.
Он не договорил, потому что из недр гостиницы донесся оглушительный рев. Прозвучало какое-то иностранное имя, громко, но неразборчиво, и хозяин ринулся на призыв куда бойчее, чем шел за хересом для Фламбо. Как вскоре выяснилось, он, тогда и позже, говорил исключительно правду. Однако и Фламбо, и отец Браун впоследствии признавались, что в своих многочисленных (и зачастую опасных) приключениях не слышали ничего страшнее великаньего рыка, внезапно огласившего безмолвную пустоту гостиницы.
— Мой повар! — поспешно воскликнул хозяин. — Я совершенно забыл про повара! Он вот-вот выйдет. Хересу, сэр?
И впрямь, дверь открылась и выглянула исполинская фигура в белом. Колпак и фартук, приличествующие званию, излишне подчеркивали черноту лица. Фламбо доводилось слышать, что негры отлично готовят, однако разница в цвете кожи только усилила изумление от того, что хозяин бежит на зов слуги, а не наоборот. Впрочем, он вспомнил, что шеф-повара славятся дурным нравом, а к тому же хозяин уже вернулся с долгожданным стаканом хереса.
— Удивительно, что в преддверии такой схватки на берегу почти никого нет, — заметил отец Браун. — За много миль мы встретили лишь одного человека.
Хозяин пожал плечами:
— Отсюда до станции целых три мили. Люди приезжают ради схватки и останавливаются в гостиницах всего на одну ночь. Да и погода не такая, чтобы греться на пляже.
— Или на скамейке, — заметил Фламбо, указывая на круглый столик.
— Мне надо смотреть, кто идет, — пояснил молодой человек, вновь замирая столбом. У него были приятные черты, чуть желтоватая кожа и ничем не примечательный наряд, если не считать черного шейного платка, завязанного высоко, как у жокея, и заколотого золотой булавкой в форме гротескной головы. Лицо тоже ничем не выделялось, за исключением единственной особенности — вероятно, нервного тика, — привычки не до конца открывать один глаз, отчего другой казался больше, а может, был искусственным.
Наступившую тишину нарушил тихий вопрос хозяина:
— И где вы встретили того человека?
— Занятным образом, совсем близко — у эстрады, — ответил священник.
Фламбо, который только сел на скамью, чтобы допить херес, поставил стакан, вскочил и в изумлении уставился на друга. Слова, готовые сорваться с языка, замерли у него на губах.
— Любопытно, — задумчиво проговорил темноволосый. — И как он выглядел?
— Когда я его увидел, было довольно темно, — начал отец Браун, — но…
Как уже упоминалось, хозяин гостиницы говорил лишь чистую правду. Его утверждение, что повар вот-вот выйдет, исполнилось буквально, ибо повар и впрямь выступил на улицу, на ходу натягивая перчатки.
Однако он разительно отличался от бесформенной черной фигуры в колпаке и фартуке, на минуту представшей в дверях. Теперь повар был разодет в пух и прах. Все в нем блестело, от ботинок до глаз навыкате. На большой голове лихо сидел цилиндр из тех, что французское остроумие сравнивает с восемью зеркалами[69]Блестящий черный цилиндр из глянцевого шелка назывался по-французски chapeau haut-de-forme à huit reflets (цилиндр о восьми отражениях), или просто huit reflets (восемь отражений) — поскольку свет давал на них яркие вертикальные блики. — Здесь и далее примеч. пер.. Между цилиндром и его обладателем наблюдалось несомненное сходство: оба были черны, и блестящая негритянская кожа отражала свет не меньше, чем под восемью углами. Нет надобности упоминать белые гетры и манишку. Алый цветок торчал из петлицы дерзко, будто только что тут вырос. А в манере, с какой чернокожий держал трость в одной руке и сигару в другой, было то, о чем нельзя забывать, когда мы говорим о расовых предрассудках, — некая смесь наглости и наивности: кекуок[70]Кекуок — негритянский танец, предшественник регтайма и джаза. Поначалу так танцевали чернокожие на плантациях, но в самом начале двадцатого века танец обрел огромную популярность в Америке и в Европе. Название — «ходьба с пирогом» — связано с позой танцовщиков, как бы предлагающих блюдо..
— Иногда, — сказал Фламбо, глядя ему вслед, — я не удивляюсь, что их линчуют.
— Я вообще не удивляюсь делам тьмы, — ответил отец Браун. — Однако я говорил, — продолжил он, пока негр, все еще поправляя желтые перчатки, шагал в сторону пляжа: странная мюзик-холльная фигура на фоне серого замерзшего берега. — Я говорил, что не смогу описать его подробно, но у него были старомодные усы и бакенбарды, черные или крашеные, как на фотографиях иностранных финансистов, а на шее — длинный лиловый шарф, развевавшийся на ходу. Шарф был пристегнут на груди, примерно как няньки английской булавкой пристегивают детям соску. Только это, — добавил священник, безмятежно глядя на море, — была не английская булавка.
Хозяин заведения сидел на длинной железной скамье и так же безмятежно смотрел на море. Фламбо уже не сомневался, что один глаз у молодого человека больше другого. Сейчас они оба были открыты, и Фламбо показалось, что левый увеличился.
— Это была очень длинная золотая булавка с головой обезьяны или чем-то похожим, — продолжал священник, — и воткнута довольно странно. На нем было пенсне и широкий черный…
Недвижный человек смотрел на море, и глаза на его лице словно принадлежали двум разным людям. И вдруг его рука метнулась стремительнее молнии.
Отец Браун стоял к нему спиной и в это мгновение рухнул бы мертвым, если бы не Фламбо. У француза не было оружия, но его смуглые ручищи упирались в край длинной железной скамьи. Двинув широкими плечами, он поднял скамью, как занесенный топор палача. Она была такая длинная, что, задранная вверх, напоминала лестницу, по которой он приглашает людей взобраться на небо. Однако тень в свете низкого солнца была как от исполина, поднявшего Эйфелеву башню. И при виде этой тени незнакомец вздрогнул, пригнулся и юркнул в гостиницу. Выпавший из его руки кинжал так и остался на земле.
— Надо немедленно отсюда убираться! — вскричал Фламбо, яростно отбрасывая скамью. Он ухватил маленького священника за локоть и бегом повлек его в серую перспективу сада за гостиницей, к закрытой калитке. Мгновение француз, нагнувшись, изучал ее в напряженном молчании, затем произнес:
— Замок заперт.
В тот же миг веточка декоративной ели упала, задев ему шляпу, и Фламбо вздрогнул сильнее, чем от далекого хлопка, раздавшегося мгновением раньше. Послышался новый хлопок, и калитка, которую француз попытался открыть, вздрогнула от ударившей в нее пули. И вновь Фламбо двинул мощными плечами. Три петли и замок разлетелись, и он прошел вперед, унося садовую дверь, как Самсон — ворота Газы[71]Жители Газы заперли городские ворота, когда Самсон находился в городе, чтобы поймать и убить его. Но Самсон ночью подошел к воротам, поднял их с вереями и запорами на плечи и отнес на вершину близлежащей горы (Кн. Судей, 13–16)..
Фламбо швырнул дверь через ограду в ту самую секунду, когда третья пуля взметнула фонтанчик земли и снега у самых его башмаков. Без всяких церемоний француз посадил маленького священника себе на плечи и побежал к Сивуду так быстро, как только могли нести его длинные ноги. Лишь двумя милями дальше он спустил друга на землю. Нельзя сказать, что бегство получилось достойным, несмотря на классическую ассоциацию с Анхизом[72]Анхиз — престарелый отец Энея, которого тот вынес из горящей Трои на плечах., однако отец Браун улыбался во весь рот.
Они уже более традиционным образом двинулись по городской улице, где нападений можно было не опасаться. Несколько минут Фламбо шагал в нетерпеливом молчании, потом сказал:
— Не знаю, что все это значит, но если я могу верить своим глазам, вы не встречались с человеком, которого описали.
— Я в некотором смысле действительно его встретил, — ответил священник, нервно покусывая ноготь. — Это была не ложь. И я впрямь не мог рассмотреть подробностей, поскольку дело происходило под эстрадой. К тому же, боюсь, я неточно его описал: на самом деле пенсне лежало разбитым на земле, а золотая булавка была воткнута не в лиловый шарф, а в сердце.
— И я полагаю, — тихо проговорил его друг, — что стеклянноглазый молодчик имел к этому отношение.
— Я надеялся, что лишь небольшое, — виновато произнес отец Браун, — и неосторожно поддался порыву. Однако, боюсь, у этой истории древние и темные корни.
Следующие несколько улиц они молчали. В холодных синих сумерках горели первые желтые фонари; очевидно, путники приближались к центральной части города. По стенам были расклеены яркие афиши, объявлявшие о поединке Мальволи и Ниггера Неда.
— Я никого не убивал, даже в бытность преступником, — сказал Фламбо, — однако почти понимаю тех, кто совершает убийства в таких местах. Из всех забытых Богом мусорных свалок Природы самые унылые — такие, как та эстрада, созданные для веселья и заброшенные. Могу предположить, что озлобленному человеку захочется убить соперника именно в таком трагикомическом уединении. Помню, как бродил по вашим великолепным суррейским холмам, думая лишь об утеснике и жаворонках, и внезапно вышел к исполинскому безгласному сооружению из уходящих вверх ярусов, огромному, как римский амфитеатр, и пустому, как новая полка для писем. Над ним в небе парила птица. Это была Большая трибуна Эпсомского ипподрома. И у меня возникло чувство, что никто и никогда не будет здесь счастлив.
— Занятно, что вы упомянули Эпсом, — заметил патер. — Помните дело, которое назвали Саттонской загадкой, поскольку оба подозреваемых — мороженщики, если не путаю, — жили в Саттоне? Их потом отпустили. Там нашли задушенного человека. От местного полицейского-ирландца, моего друга, я знаю, что тело обнаружили возле Большой трибуны, за приоткрытой дверью нижнего яруса.
— Странно, — сказал Фламбо, — но в целом подтверждает мою догадку, что увеселительные места в межсезонье пустуют, иначе там не смогли бы кого-нибудь убить.
— Сомневаюсь… — начал отец Браун и не договорил.
— Сомневаетесь, что его убили? — спросил Фламбо.
— Сомневаюсь, что его убили в межсезонье, — просто ответил маленький священник. — Вам не кажется, что в запустении есть некий подвох? Уверены ли вы, что умный убийца и впрямь выберет безлюдное место? Человек очень, очень редко бывает совершенно один. Чем более одиноким он кажется, тем вернее его заметят. Нет, подозреваю, тут другое… О, мы дошли до павильона, или дворца, или как это называется.
Они вышли на маленькую ярко освещенную площадь. Здание впереди сверкало позолотой. Оно было почти сплошь заклеено афишами, а по бокам от входа красовались огромные портреты Мальволи и Ниггера Неда.
— Эй! — в изумлении вскричал Фламбо, когда его друг-священник уверенно направился к широким ступеням. — Не знал, что вы увлеклись боксом! Собираетесь смотреть бой?
— Боя скорее всего не будет, — отозвался отец Браун.
Они быстро прошли через несколько помещений, затем через зал с огороженным канатами рингом, креслами и ложами, однако патер не глядел по сторонам и не сбавлял шаг, пока не увидел секретаря за столом перед дверью с табличкой «Комитет». Здесь отец Браун остановился и сказал, что хотел бы поговорить с лордом Пули.
Секретарь ответил, что его милость очень занят, поскольку скоро бой, однако отец Браун обладал той нудной благожелательной настойчивостью, какая лишь и может сломить неподготовленный бюрократический ум. Через несколько минут озадаченный Фламбо уже стоял перед человеком, который выкрикивал указание другому человеку, выходящему из кабинета:
— И сами знаете, повнимательнее там с канатами после четвертого… А вам что еще надо?
Лорд Пули был джентльмен и, как почти все представители этого исчезающего сословия, постоянно тревожился — главным образом, из-за денег. У него были льняные с проседью волосы и сизый аристократический нос, а глаза горели лихорадочным огнем.
— Я пришел предотвратить убийство, — промолвил отец Браун.
Лорд Пули вскочил со стула, будто его подбросило пружиной.
— Будь я проклят, если стану вновь это выслушивать! Никакого спасения от вашего брата с вашими бесконечными петициями! Прежние священники как-то терпели кулачные бои, хотя тогда дрались без перчаток. Сейчас дерутся в перчатках, и нет ни малейшего шанса, что боксер убьет противника.
— Я не имел в виду боксеров, — уточнил низенький священник.
— Ну-ну-ну! — с мрачной иронией произнес аристократ. — Так кого же убьют? Рефери?
— Я не знаю, кого убьют, — отвечал отец Браун, задумчиво глядя перед собой. — Знал бы — не портил бы вам удовольствия, просто помог бы этому человеку сбежать. И я не вижу в боксе решительно ничего дурного. Однако обстоятельства таковы, что я прошу вас отложить бой.
— А больше вы ничего не хотите? — с издевкой осведомился лорд Пули. — Что вы скажете двум тысячам зрителей?
— Скажу, что после боя их осталась бы тысяча девятьсот девяносто девять.
Лорд Пули глянул на Фламбо.
— Ваш друг — сумасшедший? — поинтересовался он.
— Ничуть, — был ответ.
— Понимаете, — с прежней нервозностью продолжал лорд Пули, — есть еще одно затруднение. Поддержать Мальволи приехала целая куча итальянцев, а может, не итальянцев, кто их разберет. Толпа чернявых головорезов, южная кровь, сами понимаете. Если я отменю бой, сюда ворвется Мальволи во главе корсиканского клана.
— Милорд, речь идет о жизни и смерти, — сказал отец Браун. — Позвоните в колокольчик. Отдайте распоряжения. И посмотрите, кто сюда ворвется. Я убежден, это будет не Мальволи.
Видимо, его слова разбудили в лорде Пули любопытство; тот позвонил в колокольчик и сообщил вошедшему секретарю:
— Я должен буду сделать важное заявление для публики, а пока тихонько скажите обоим боксерам, что бой отменяется.
Секретарь мгновение смотрел на него, будто на демона, потом исчез.
— Почему вы мне все это говорите? — спросил лорд Пули. — Кто вас надоумил?
— Меня надоумила эстрада, — ответил отец Браун, почесывая в затылке. — Впрочем, нет… еще меня надоумила книга. Я купил ее в Лондоне, очень дешево.
Он извлек из кармана кожаный томик, и Фламбо, заглянув другу через плечо, увидел, что это сборник путевых рассказов. Угол одной страницы был загнут.
— «Единственная разновидность вуду…» — прочел отец Браун.
— Разновидность чего? — переспросил лорд.
— Вуду, — повторил священник почти с удовольствием, — «…широко распространенная за пределами Ямайки, представляет собой культ обезьяны, или божества гонгов. Культ этот развит в обеих Америках, особенно среди мулатов, многие из которых внешне неотличимы от белых. В противоположность другим формам дьяволопоклонства, человеческие жертвоприношения совершаются не на алтаре, а среди толпы. Под оглушительный бой гонгов дверь капища распахивается, и собравшиеся в экстазе взирают на обезьянье божество. Потом…»
Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге возник лощеный негр. Его зрачки вращались, цилиндр был лихо заломлен набок.
— Эй! — заорал негр, показывая обезьяньи зубы. — Что такое? Вздумали украсть у черного джентльмена приз, который был уже у него в кармане? Думаете защитить этого белого итальяшку…
— Бой всего лишь отложен, — тихо произнес хозяин кабинета. — Я выйду и все объясню вам через минуту-другую.
— Да кто вы такой?! — взревел негр, надвигаясь на него.
— Моя фамилия Пули, — с похвальным хладнокровием ответил лорд Пули. — Я председатель организационного комитета и советую вам немедленно покинуть помещение.
— А это еще кто? — прорычал чернокожий боксер, презрительно указывая на священника.
— Моя фамилия Браун, — отозвался патер. — И я советую вам немедленно покинуть страну.
Боксер несколько мгновений яростно смотрел на них, затем, к общему изумлению, вышел, громко хлопнув дверью.
— Итак, — проговорил отец Браун, ероша бесцветные волосы, — что вы думаете о Леонардо да Винчи? Изумительная итальянская голова.
— Послушайте, — сказал лорд Пули, — я взял на себя большую ответственность, полагаясь исключительно на ваши слова, так что жду объяснений.
— Вы совершенно правы, милорд, и много времени они не займут, — ответил Браун, убирая томик в карман. — Выслушайте меня и решите, прав ли я. Негр, который только что вышел отсюда, — один из опаснейших людей на земле, поскольку сочетает европейский ум с инстинктами каннибала. Он превратил заурядную бойню между такими же дикарями, как он, в очень современное и научное общество тайных убийц. Он не знает, что мне это известно, и тем более — что я не могу этого доказать.
Лорд Пули молчал, и низенький священник продолжил:
— Если я захочу кого-нибудь убить, самое ли разумное — остаться с ним наедине?
Его собеседник холодно прищурился и сказал только:
— Если вы хотите кого-нибудь убить, я бы советовал поступить именно так.
Отец Браун мотнул головой, словно более опытный убийца.
— То же самое сказал Фламбо, — ответил он со вздохом. — Однако подумайте. Чем более одиноким человек себя чувствует, тем меньше у него шансов избежать чужих взглядов. Пустое пространство вокруг лишь делает его заметнее. Неужто вы никогда не видели пахаря в долине или пастуха в холмах? Не смотрели с обрыва на человека, идущего по пляжу? Если такой человек убьет краба, вы это увидите; точно так же вы увидите, если он убьет кредитора. Нет, нет, нет! Разумный убийца, каким бы стали вы или я, никогда не положится на то, что никто не взглянет в его сторону.
— А что в таком случае ему остается?
— Выбрать время, когда все будут смотреть в другую сторону, — объяснил священник. — Человека задушили близ Эпсомского ипподрома. Случись это, когда трибуны пусты, кто-нибудь мог бы видеть убийство — бродяга из-под забора, шофер с холмов. Однако никто не увидит его, когда трибуны полны, когда все кричат, когда фаворит приходит к финишу первым — или не приходит. Задушить жертву шарфом, бросить тело за дверь — дело мгновений. И ровно то же, — продолжал он, поворачиваясь к Фламбо, — произошло с несчастным у эстрады. Его бросили в дыру (которая была выпилена специально), когда великий тенор брал верхнее до или великий скрипач играл виртуозный пассаж. И там-то был нанесен смертельный удар. Этот трюк Ниггер Нед позаимствовал у божества гонгов.
— Кстати, Мальволи… — начал лорд.
— Мальволи совершенно ни при чем, — сообщил священник. — Быть может, с ним и впрямь приехали несколько соотечественников, однако наши добрые друзья — не итальянцы. Они — мулаты, квартероны, октороны самых разных оттенков, но боюсь, для нас, англичан, все грязные и смуглые иностранцы на одно лицо. Кроме того, — продолжал священник с улыбкой, — англичане не желают видеть разницы между заповедями моей религии и тем, чему учит вуду.
К тому времени, как друзья вновь оказались в Сивуде, весенний сезон уже усеял пляжи семействами и купальными фургонами[73]Купальный фургон — небольшая крытая повозка, которую завозили в море с помощью лошадей и разворачивали, чтобы с берега купальщик не был виден. Они были популярны в XIX веке, когда приличия не позволяли мужчинам и женщинам купаться вместе, но сохранялись и в начале XX века, когда был написан рассказ., бродячими проповедниками и чернокожими менестрелями. Охота на тайное общество еще продолжалась — с прежним размахом, но без особого успеха. Почти все убийцы канули в неизвестность вместе со своими секретами. Молодого человека из гостиницы выбросило на берег волнами, словно груду водорослей; его правый глаз был мирно закрыт, а левый, широко открытый, блестел под луной, как стекло. Ниггера Неда нагнали в двух милях от города; он убил трех полицейских левым кулаком и сбежал от ошеломленного четвертого. Газеты подняли неслыханный шум, и в следующие месяц-два у Британской империи была одна главная цель: не дать чернокожему льву скрыться на пароходе. Людей, хоть отдаленно схожих с ним телосложением, заставляли перед посадкой на корабль тереть лицо щеткой, чтобы он не сбежал загримированным. Каждого негра в стране взяли на заметку и заставили регулярно отмечаться в полиции; капитан любого уходящего судна скорее взял бы на борт василиска, чем африканца. Ибо люди узнали, как ужасна сила тайного общества, и к апрелю, когда отец Браун и Фламбо вновь попали на Сивудский променад, Англия страшилась «черного человека» не меньше, чем когда-то Шотландия[74]Черным человеком в Шотландии называли дьявола; его описывали как обычного человека, но одетого во все черное..
— Наверное, он все еще в Англии, — заметил Фламбо, — и затаился. Если бы он просто набелил лицо, его бы поймали в порту.
— Понимаете, он очень умен, — виновато проговорил отец Браун, — так что едва ли набелил лицо.
— Так что он сделал?
— Думаю, — ответил отец Браун, — он начернил лицо.
Фламбо, прислонясь к парапету, рассмеялся и сказал:
— Ах, мой дорогой друг!
Отец Браун, так же прислонясь к парапету, молча указал на загримированных под негров пляжных певцов.