Конец Пендрагонов
Пер. Е. Доброхотовой-Майковой
Отца Брауна не радовала морская прогулка вдоль Корнуолльского побережья, куда его вытащил старинный приятель Фламбо. Хозяин яхты, сэр Сесил Фэншо, был здешним уроженцем и большим поклонником местных красот, однако патер лишь недавно оправился от болезни, вызванной переутомлением, да и плохо переносил качку. Человек иного склада ворчал бы и злился, но отец Браун хранил вежливое терпение. Когда его спутники восторгались изорванными лиловыми облаками или изломанной линией вулканического кряжа, он соглашался. Когда Фламбо восклицал, что вон та скала в точности дракон, отец Браун смотрел на скалу и кивал, а когда Фэншо с еще бо́льшим жаром указывал на утес, напомнивший ему Мерлина, признавал, что да, очень похож. Когда Фламбо спросил, не правда ли зажатое между обрывами устье реки похоже на врата в Страну Фей, патер ответил: «Правда». Он одинаково бездумно выслушивал важные сведения и пустяки: что побережье смертельно опасно для мореплавателей и что корабельная кошка уснула. Фламбо пожаловался, что не может найти мундштук, лоцман изрек загадочную премудрость: «С парой глаз — в добрый час, один моргнул — моряк утонул». Фламбо истолковал это как призыв мореходам смотреть в оба, на что Фэншо возразил, что смысл, как ни странно, иной: из фарватера оба прибрежных маяка, далекий и близкий, видны рядом, но если один заслоняет другой, значит, судно несет на рифы. Фэншо добавил, что его родина — кладезь таких примет и поговорок, что более романтического края не сыскать и что напрасно морскую славу елизаветинских времен приписывают исключительно Девону, несправедливо забывая Корнуолл, а ведь среди здешних бухт и островов были шкипера, в сравнении с которыми Дрейк — салага. Фламбо спросил со смехом, не означает ли название «Вперед, на запад!»[67]«Вперед, на запад!» (1855) — исторический роман английского писателя и проповедника Чарльза Кингсли (1819–1875), рассказывающий о приключениях молодого девонширца, который отправился в плаванье с Фрэнсисом Дрейком (Дрейк, как и большинство английских мореплавателей елизаветинской поры, тоже был уроженцем Девона). — Здесь и далее примеч. пер., что все девонширцы мечтали бы перебраться в Корнуолл. Фэншо ответил, что нечего дурачиться и что корнуолльские капитаны не только были героями, но и остаются ими; что совсем близко живет отставной адмирал, чье лицо бороздят шрамы, полученные в дальних походах, и что этот самый адмирал нанес на карту Тихого океана последний архипелаг из восьми неведомых прежде островов. Внешность Сесила Фэншо вполне отвечала его восторженной натуре: он был молод, румян и белокур, а сочетание мальчишеского пыла с почти девичьей хрупкостью являло разительный контраст широким плечам, черным бровям и мушкетерской удали Фламбо.
Отец Браун слушал и смотрел, как усталый пассажир слушает стук колес или больной смотрит на рисунок обоев. Настроение у тех, кто лишь недавно оправился от недуга, меняется быстро и необъяснимо; впрочем, отца Брауна, видимо, и впрямь больше угнетала качка, ибо, как только устье реки сузилось, ветер утих, а волны стали слабее, он словно очнулся и с детской живостью начал примечать все вокруг. Был тот закатный час, когда вода и воздух еще светлы, а берег и деревья кажутся почти черными. Однако вечер выдался исключительно погожий: редкий момент, когда дымчатое стекло между нами и Природой словно исчезает и даже темные краски выглядят пышнее ярких в более пасмурный день: истоптанные водопои и торфянистые заводи отливают умброй, лес вдалеке не просто синеет, покачивая верхушками, но колышется лиловой массой диковинных цветов. Наверное, волшебная насыщенность тонов и рождала ощущение тайны, окончательно прогоняя апатию.
Река была все еще достаточна широка и глубока для маленькой прогулочной яхты, но чувствовалось, что берега сближаются; деревья по обе стороны клонились к воде, словно желая сомкнуться кронами, романтика долины сменялась романтикой ущелья, обещая впереди высшую романтику тоннеля.
В остальном пейзаж давал мало пищи ожившему любопытству Брауна. Людей почти не было, только по берегу брели цыгане с охапками хвороста, да раз яхта миновала одинокую темноволосую девушку в узкой спортивной лодке: зрелище в наше время не редкое, разве что для таких диких краев. Если отец Браун и обратил внимание на цыган или девушку, то за следующей излучиной позабыл о них, так как его взгляду предстало нечто в высшей степени необычное.
Здесь в реку вдавался лесистый остров, деля ее на два рукава. Яхта скользила быстро, и казалось, остров надвигается, словно корабль с очень высоким носом, точнее сказать — как пароход с очень высокой трубой. Ибо на самом мысу стояло причудливое строение, не похожее решительно ни на что. Довольно приземистое само по себе, оно по своим пропорциям не могло именоваться иначе как башней, однако было выстроено исключительно из дерева, причем самым нелепым и необычным образом. Темные от времени дубовые бревна соседствовали со свежими; пошла в ход и сосна, которую частью оставили как есть, частью замазали дегтем — черные доски, набитые вкривь и вкось, придавали стенам небрежно залатанный вид. Имелось окно или два, с цветными стеклышками в затейливом свинцовом переплете. Путешественники взирали на диковину с тем смешанным чувством, какое охватывает нас при виде предметов, смутно похожих на что-то совершенно иное.
Отец Браун, когда что-нибудь ставило его в тупик, не терялся, а искал причину своей озадаченности. Сейчас он подумал, что странность проистекает из несоответствия формы и материала: все равно что увидеть жестяной цилиндр или фрак из шотландки. Что-то подобное определенно встречалось ему и раньше. Тут в просвете между деревьями мелькнул дом, разрешивший недоумение, и патер рассмеялся. Такие здания с темными скрещенными балками на светлом деревянном фасаде еще можно найти в некоторых уголках Британии, хотя чаще мы видим подделку под них, выдаваемую за «старый Лондон» или «шекспировскую Англию». Священник успел заметить только, что дом, хоть и старомодный, выглядит уютным и ухоженным, совсем не таким, как нелепая пегая башня, небрежно сколоченная из того, что попалось под руку.
— Это еще что такое? — вопросил Фламбо, изумленно взирая на башню.
Глаза Фэншо засияли, и заговорил он с торжеством:
— А! Уверен, вы ничего подобного прежде не видели. Затем-то я и привез вас сюда, мой друг. Теперь вы сами скажете, преувеличивал ли я, говоря о корнуолльских мореходах. Поместье принадлежит старому Пендрагону, которого мы зовем адмиралом, хотя он вышел в отставку, не дослужившись до адмиральского звания. Для девонширцев дух Уолтера Рэли и Джона Хокинса не более чем память прошлого, но для Пендрагонов он — сегодняшний день. Если бы королева Елизавета восстала из гроба и прибыла сюда в золоченой барке, адмирал принял бы ее в доме, где все — от оконного переплета до тарелки на столе — было бы ей привычно. И она бы увидела, что английские капитаны говорят о неоткрытых землях так же пылко, как во времена Дрейка.
— Однако в саду она заметила бы нечто, не столь приятное ее ренессансному взгляду, — сказал отец Браун. — Елизаветинская архитектура по-своему обаятельна, но ей не свойственно порождать башни.
— И все же башня — самая романтическая и самая елизаветинская часть поместья, — ответил Фэншо. — Она воздвигнута Пендрагонами в эпоху Испанских войн, и хотя с тех пор ее пришлось чинить и даже, по другой причине, отстраивать заново, старый облик бережно сохранялся. По легенде, жена сэра Питера Пендрагона велела поставить ее именно здесь, именно такой высоты, чтобы первой увидеть корабль супруга, когда тот будет возвращаться из Карибского моря. Дело в том, что с крыши как раз открывается устье реки.
— А что за другая причина, по которой ее пришлось отстраивать заново? — поинтересовался отец Браун.
— О, тут начинается еще одна удивительная история, — с явным удовольствием отозвался молодой человек. — Поистине вы в краю удивительных историй. Здесь жили король Артур и Мерлин, а до них — эльфы и феи. Предание гласит, что сэр Питер Пендрагон, который обладал не только достоинствами моряка, но и скверным нравом пирата, вез на корабле трех знатных испанских пленников, которых намеревался доставить ко двору. На беду, ему случилось повздорить с одним из них. Будучи человеком горячим, сэр Питер в пылу ссоры схватил испанца за горло и швырнул за борт. Второй испанец, брат первого, тут же обнажил шпагу и бросился на Пендрагона. После короткой, но яростной схватки, в которой оба за три минуты получили по три раны, сэр Питер вонзил клинок противнику в сердце. Это случилось уже в устье реки, близко к отлогому берегу. Третий испанец спрыгнул с корабля и поплыл прочь. Довольно скоро он достиг места, где воды было ему по пояс, и, встав, обратил лицо к английскому кораблю. Затем испанец воздел руки к небу, словно пророк, призывающий мор на законопреступный город, и страшным голосом возвестил, что жив и будет жить вечно, мстя грядущим поколениям Пендрагонов. Никто его не увидит, но по верным признакам будут знать, что он по-прежнему на земле. С этими словами он нырнул и либо утонул, либо плыл под водой так долго, что голова его ни разу не показалась над волнами.
— А вот снова та девушка в каноэ, — без всякой связи с рассказом заметил Фламбо, которого хорошенькая женщина могла отвлечь от любой беседы. — Сдается, башня заинтриговала ее не меньше, чем нас.
И впрямь темноволосая молодая особа медленно и бесшумно скользила в лодке по течению мимо странного острова, глядя на странную башню с выражением глубокого любопытства на смуглом овальном лице.
— Забудьте про девушек, — нетерпеливо отозвался Фэншо. — Их в мире много, а башня Пендрагонов — одна. Как вы можете догадаться, проклятие испанца породило множество сплетен и суеверий. Молва приписывает ему любое печальное происшествие в семье. Однако безусловно верно, что башня два или три раза сгорала дотла, да и семейство нельзя назвать счастливым. По меньшей мере двое близких родственников адмирала погибли в море, один, насколько я знаю, практически там же, где сэр Питер выбросил за борт испанца.
— Какая жалость! — воскликнул Фламбо. — Она уплывает.
— Когда ваш друг рассказал вам семейную легенду? — спросил отец Браун.
Девушка тем временем, взявшись за весла, быстро гребла прочь, даже не оборачиваясь на яхту, которую Фэншо подводил к берегу.
— Много лет назад, — ответил молодой корнуоллец. — Он давно не выходит в море, хотя по-прежнему туда рвется. Если не ошибаюсь, какой-то семейный уговор или что-то в этом роде. Что ж, вот и пристань. Давайте сойдем на берег и познакомимся со стариком.
Они вслед за ним ступили на остров под темной башней. Почувствовав под ногами твердую почву, отец Браун заметно прибавил прыти. Что-то заинтересовало его на другом берегу, и он пристально вглядывался несколько секунд, когда они подошли к аллее. По обеим сторонам дороги тянулась изгородь из тонких серых жердин — такими часто обносят сады и парки. Над изгородью черными и лиловыми плюмажами колыхались верхушки деревьев, словно под дыханием великана. Башня, оставшаяся позади, теперь казалась еще более чудно́й: обычно на входе в поместье их бывает две, и взгляду недоставало симметрии. В остальном аллея была как в любой усадьбе. Дом пока скрывался за поворотом, отчего парк выглядел непомерно большим — больше, чем мог бы поместиться на острове. Может быть, от усталости отцу Брауну лезли в голову глупые мысли: ему мнилось, что парк растет, как в кошмарах. Так или иначе, в прогулке не было ничего странного, помимо ее мистической монотонности, пока Фэншо не остановился и не указал на что-то, торчавшее из серой изгороди. То, что на первый взгляд выглядело рогом неведомого животного, при ближайшем рассмотрении оказалось чуть изогнутым клинком. Сталь тускло поблескивала в полутьме.
Фламбо, который, как все французы, успел побывать на войне, нагнулся и с изумлением произнес:
— Это сабля! Я видел такие, изогнутые и тяжелые, короче кавалерийских. Они бывают у артиллеристов и…
Пока Фламбо говорил, лезвие исчезло за оградой и тут же, возникнув вновь, одним махом разрубило изгородь до земли. Через мгновение сталь блеснула несколькими футами дальше. И вновь с первого раза клинок вошел в ограду до середины, подергался, пока кто-то по другую сторону с бранью вытаскивал его из щели, и вторым ударом довершил начатое. Затем мощный удар обрушил целый квадрат связанных жердей на дорожку, открыв проход в темную рощу.
Фэншо поглядел в дыру и вскрикнул от изумления:
— Мой дорогой адмирал! Вы… вы всегда прорубаете себе новые ворота, когда собираетесь на прогулку?
Голос в темноте снова чертыхнулся, затем раздался хохот:
— Нет, но давно пора было срубить эту изгородь. В ее тени ничто не растет, а кроме меня, этим заняться некому. Впрочем, я повалю еще кусок напротив парадной двери и сразу приглашу вас в дом.
Сказано — сделано: в два удара сабля рассекла изгородь еще в одном месте, так что получился пролом шириной футов четырнадцать. И оттуда на вечерний свет выступил джентльмен, держа саблю с застрявшим на клинке обрубком жердины.
Он в точности отвечал рассказу Фэншо о старом адмирале-пирате, хотя каждая примета рассыпалась на случайные совпадения. Например, на нем была большая шляпа, однако поля, загнутые спереди вверх и опущенные по бокам, придавали ей сходство с треуголкой Нельсона. Темно-синий пиджак, вполне обычный сам по себе, в сочетании с белыми льняными штанами выглядел морской формой, а привычка ходить вразвалку, естественная для столь высокого и рыхлого человека, отчасти намекала на поступь морского волка. Сабля формой повторяла абордажную, хоть и была вдвое длиннее. Шляпа подчеркивала мужественность орлиного профиля, тем более что лицо, гладко выбритое, было полностью лишено бровей, словно утратило их в буйстве стихий. Выпуклые глаза смотрели пронзительно и зорко. Кожа цветом напоминала апельсин-королек: тот же тропически-багровый оттенок с легкой желтизной, но не болезненной, а наводящей на мысль о золотых яблоках Гесперид. Отец Браун впервые видел человека, в котором так ярко соединилась вся романтика полуденных стран.
Представив друзей хозяину, Фэншо вновь принялся поддразнивать его срубленной изгородью и шквалом ругательств, которым сопровождалась атака. Адмирал поначалу уверял, что всего лишь хотел дать растениям больше солнца, потом громко рассмеялся и с шутливой досадой воскликнул:
— Ну да, я малость отвел душу. Представьте, что мечтаете о новых Каннибальских островах, а должны ковыряться в земле посреди тихой речушки — разве у вас не чесались бы руки покрошить все в щепки? Как вспомню, что прорубил полуторамильную тропу в отравленных джунглях саблей вдвое тупее этой, а теперь сижу здесь из-за какого-то клятого условия, записанного в семейной Библии, хочется…
Он вновь взмахнул клинком и на сей раз одним ударом рассек изгородь сверху донизу, но тут же в ярости отбросил саблю на несколько ярдов прочь.
— А теперь идем в дом, и прошу к столу.
Полукруглый газон перед домом украшали три клумбы: одна с красными тюльпанами, вторая — с желтыми и третья с какими-то неизвестными, восковыми на вид цветами, которые гости сочли заморскими. Угрюмый косматый садовник сматывал тяжелый шланг. Полосы догорающего заката, словно повисшие на углах дома, бросали на землю отсветы цвета далеких клумб. Со стороны дома, обращенной к реке, была установлена бронзовая тренога с бронзовой же подзорной трубой. У самого крыльца стоял зеленый садовый стол, будто кто-то только что пил здесь чай. Вход охраняли два каменных тихоокеанских божка с дырками вместо глаз; резьба на дубовой притолоке выглядела не менее дикарской.
Как только гости подошли к дому, маленький священник запрыгнул на зеленый стол и, поблескивая очками, принялся изучать диковинные резные знаки. Адмирал Пендрагон взглянул на него в глубоком изумлении, но, по всей видимости, не рассердился на выходку гостя, а вот у Фэншо она вызвала невольный смех: отец Браун на столе больше всего напоминал циркового лилипута. Однако патер не замечал ни смеха, ни изумления. Он разглядывал три полустертых от времени символа, в которых, надо думать, обнаружил какой-то смысл. Первый напоминал силуэт башни в короне из струящихся лент. Второй был понятнее: елизаветинский парусник на декоративных волнах, рассеченный посередине странным зигзагом; может быть, это был изъян древесины, а может, резчик условно изобразил пробоину. Третий знак представлял собой половину человеческой фигуры, обрезанную снизу волнистой линией; лицо не сохранилось, но поднятые руки были видны отчетливо.
— Что ж, — пробормотал отец Браун, моргая, — тут вся легенда об испанце. Вот он стоит в море, воздев руки, а вот оба его проклятия: разбитый корабль и пожар в башне Пендрагонов.
Адмирал снисходительно покачал головой:
— С тем же успехом это может быть что-нибудь совершенно иное. Разве вы не знаете, что половина человека, как половина льва или половина оленя — известный геральдический символ? Допустим, линия поперек корабля — вертикальное деление щита. Если не ошибаюсь, его зовут зазубренным. Третий знак станет более гербовым, если предположить, что башню венчают лавры, а не языки пламени. Кто скажет, что это не они?
— И все же странно, что резьба в точности подтверждает древнюю легенду, — заметил Фламбо.
— Бросьте! — ответил скептичный адмирал. — Неизвестно, сколько древних легенд родилось из таких вот милых картинок. К тому же древняя легенда не одна. Фэншо, большой любитель таких побасенок, расскажет вам и другие версии. По одной из них, мой злополучный предок рассек испанца пополам — вот вам и объяснение первой фигуры. По другой — наше семейство держит в башне змей: загогулины похожи и на них. Третья видит в зигзаге стилизованное изображение молнии, и уже одно это обесценивает прочие совпадения.
— Почему? — поинтересовался Фэншо.
— В истории нашей семьи были два или три кораблекрушения, — хмуро отозвался адмирал, — но ни одного связанного с громом и молнией.
— О! — воскликнул отец Браун и спрыгнул со стола.
В наступившей тишине было слышно, как шумит река, потом Фэншо спросил разочарованно:
— Так вы считаете, легенда о пожарах в башне ни на чем не основана?
— Все легенды на чем-то основаны, — пожал плечами хозяин. — Кто-то, идя домой через лес, видел сполох над башней Пендрагонов; какому-то пастуху почудился отблеск пламени. Уж чего-чего, а пожара на этом сыром острове можно не опасаться.
— Что там горит? — внезапно и тихо осведомился отец Браун.
Все вздрогнули. В последнем вечернем свете к небу поднималась тонкая струйка дыма.
Адмирал презрительно хохотнул:
— Цыгане! Они тут уже неделю живут. Однако, господа, прошу в дом. Вы наверняка голодны.
Впечатлительный Фэншо все не мог успокоиться.
— Что это за звук, адмирал, совсем близко от дома? — быстро спросил он. — Какое-то шипение, очень похоже на пожар.
— Куда больше похоже на то, что это на самом деле: плеск воды под маленькой лодкой, — со смехом ответил адмирал.
Он едва успел договорить, как дверь открылась и дворецкий — худой человек с очень черными волосами и очень длинным желтым лицом — объявил, что обед подан.
Столовая была обставлена как капитанская каюта, правда, не елизаветинская, а современная. Да, тут были три скрещенные абордажные сабли над камином и пожелтелая карта шестнадцатого века с тритонами и парусниками средь завитушек волн. Однако первым делом в глаза бросались не они, а превосходные чучела ярких латиноамериканских птиц, причудливые тихоокеанские раковины и туземные орудия затейливой формы, предназначенные то ли для убийства, то ли для кулинарной обработки врагов. Экзотический колорит усиливался тем, что кроме дворецкого у адмирала было лишь двое слуг, оба — негры в ярко-желтых ливреях. Привычно анализируя собственные впечатления, священник подумал, что куцые фалды и цвет ливрей подразумевают слово «канарейка», от которого недалеко до Канарских островов и плаваний на юг. Под конец обеда слуги удалились, избавив гостей от своих черных лиц и желтых фраков; остались только желтое лицо и черный фрак дворецкого.
— Сожалею, что вы так беспечно относитесь к древнему проклятию, — сказал Фэншо хозяину. — Я привез сюда друзей с мыслью, что они смогут вам помочь, поскольку оба сведущи в подобных вопросах. Неужто вы совсем не верите в семейную легенду?
— Я ни во что не верю! — отрезал Пендрагон, возводя очи к алой тропической птице. — Только в науку!
К изумлению Фламбо, его друг-священник, вполне очнувшийся от недавнего полузабытья, живо подхватил тему. Они с хозяином беседовали о естественной истории, делясь самыми неожиданными сведениями, пока дворецкий не подал десертные вина с фруктами и сыром и не вышел из комнаты. Тогда отец Браун проговорил, не меняя тона:
— Не сочтите за дерзость, адмирал, я спрашиваю не из любопытства, а ради нашего и вашего удобства. Сильно ли я ошибусь, предположив, что вы не хотите обсуждать семейную легенду в присутствии вашего дворецкого?
Адмирал поднял безбровые дуги над глазами и воскликнул:
— Не знаю, с чего вы взяли! Я просто не выношу этого малого на дух, хотя не могу без повода уволить фамильного слугу. Фэншо, наверное, скажет, что меня подсознательно страшат черные испанские волосы.
Фламбо стукнул кулаком по столу.
— Клянусь Богом! — вскричал он. — Такие же волосы были у той девушки!
— Надеюсь, сегодня все закончится, — продолжил хозяин, — как только мой племянник благополучно сойдет на берег. Вижу, вы удивлены. Ладно, расскажу вам всю историю. У моего отца было двое сыновей. Я остался холостяком, а мой старший брат женился. Его единственный сын и наследник стал моряком, как все мы. Отец мой, человек довольно необычный, сочетал предрассудки Фэншо с изрядной долей моего скептицизма — они постоянно боролись в нем, и после первого моего плавания он решил убедиться: истинно существует проклятие или это не более чем бабьи сказки. Если все Пендрагоны уходят в море, сказал отец, шансы погибнуть так велики, что ничего не доказывают. А вот если отправляться по одному, строго в порядке наследования, станет ясно, действительно ли нашу семью преследует злой рок. Я нашел затею нелепой и яростно спорил с отцом. Честолюбие мое было уязвлено — теперь я мог уйти в плавание лишь после собственного племянника.
— Однако ваши отец и брат, — очень мягко проговорил священник, — погибли в море?
— Да! — проревел адмирал. — По той самой чудовищной случайности, на которой строятся все мифологии, оба потерпели крушение. Отца, который возвращался из Атлантики, вынесло волнами на корнуолльские скалы. Корабль брата затонул, никто не знает где, по пути из Тасмании. Тела так и не нашли. Говорю вам, причины были самые естественные. Утонуло много людей, не только Пендрагоны, и навигаторы не видят в обоих происшествиях ничего загадочного. Однако суеверные толки, разумеется, вспыхнули с новой силой; людям везде мерещилась горящая башня. Вот почему я говорю, что с возвращением Уолтера все уляжется. Его невеста должна была приехать сегодня, но я опасался, как бы ее не напугала какая-нибудь случайная задержка, и телеграммой попросил повременить до окончательных известий. Впрочем, Уолтер почти наверняка будет здесь нынче ночью, и вся история завершится в дыму — сигарном дыму. Мы прикончим старую ложь, когда прикончим эту бутылку.
— Вино прекрасное, — заметил отец Браун, поднимая бокал, — а вот винопийца очень неуклюж. От всего сердца прошу меня простить, — извинился священник, ибо он пролил на скатерть немного вина. Однако его рука дрогнула не только от неуклюжести: патер увидел в окне за спиной адмирала смуглое девичье лицо, похожее на трагическую маску.
После паузы отец Браун заговорил в обычной кроткой манере:
— Адмирал, сделайте одолжение. Позвольте мне и моим друзьям, если они захотят, переночевать сегодня у вас в башне. Известно ли вам, что каждый священник едва ли не в первую очередь экзорцист?
Пендрагон вскочил и быстро заходил по комнате — лицо за окном мгновенно исчезло.
— Говорю вам, ничего потустороннего в этой истории нет! — прогремел он звенящим от гнева голосом. — Одно я знаю точно. Можете назвать меня атеистом. Да, я атеист. — Тут адмирал обратил к священнику перекошенное лицо. — Никакого проклятия нет! Все объясняется вполне естественными причинами.
Отец Браун улыбнулся:
— В таком случае ничто не мешает мне переночевать в вашем очаровательном летнем домике.
— Чушь несусветная! — вскричал хозяин, выстукивая по спинке стула барабанную дробь.
— Извините меня великодушно за все, включая пролитое вино, — участливо произнес Браун. — Мне кажется, горящая башня пугает вас гораздо больше, чем вы готовы признать.
Адмирал Пендрагон опустился на стул так же резко, как за минуту до того встал. Некоторое время он сидел молча, затем проговорил тихо:
— Идите, если вам взбрендило, и пеняйте на себя, если с вами что-нибудь случится. Разве вы сами не стали бы атеистом, чтобы сохранить рассудок среди всей этой чертовщины?
Три часа спустя Фэншо, Фламбо и священник все еще гуляли по темному саду, и спутники отца Брауна постепенно начали понимать, что он не намерен сегодня ложиться ни в доме, ни в башне.
— Газон зарос сорняками, — сонно объявил патер. — Если бы я нашел тяпку, то прополол бы его сам.
Друзья пошли за священником, со смехом убеждая того одуматься, на что он очень серьезно прочел им короткую назидательную проповедь: мол, нельзя упускать случая хоть в чем-нибудь помочь ближним. Тяпки он не нашел, зато отыскал старую метлу и принялся энергично сметать с травы палую листву.
— Малое, но полезное дело, — приговаривал отец Браун с идиотским благодушием. — Джордж Герберт сказал: «Кто адмиральский газон в Корнуолле метет, как для Тебя, того бесценен труд»[68]Измененные строчки из стихотворения «Наставь меня, Господь и Царь» Джорджа Герберта (1593–1633), английского поэта и священника: «Кто пол метет, как для Тебя, того бесценен труд».. А теперь, — внезапно сказал он, отбрасывая метлу, — давайте польем цветы.
С тем же смешанным чувством они наблюдали, как патер разворачивает длинный шланг, задумчиво бормоча:
— Наверное, сначала красные тюльпаны, потом желтые. Вам не кажется, что они немного поникли от недостатка влаги?
Он повернул крантик, и вода ударила струей, прямой и жесткой, словно длинный стальной прут.
— Эй, Самсон! — воскликнул Фламбо. — Вы сбили тюльпану головку!
Отец Браун горестно взглянул на обезглавленный цветок.
— Мой полив оказался довольно радикальным, — заметил он, почесывая в затылке. — Нет, надо было мне все-таки найти тяпку. Видели бы вы меня с тяпкой! Кстати, об орудиях. Фламбо, ваша трость со шпагой при вас? Отлично! А вы, сэр Сесил, можете взять саблю, которую бросил адмирал. Какое все серое!
— Должно быть, туман с реки, — предположил Фламбо.
Он не успел договорить, как на верхнем ярусе террасированного газона появился косматый садовник. Потрясая граблями, он проревел:
— Положите шланг! Положите шланг и убирайтесь, откуда…
— Я очень неуклюж, — жалобно пояснил преподобный джентльмен. — Знаете, за обедом вино пролил.
Он виновато взмахнул рукой со шлангом. Ледяная струя пушечным ядром ударила садовнику в лицо. Тот качнулся и рухнул на спину, задрав ноги в огромных башмаках.
— Какой ужас! — воскликнул отец Браун, изумленно взирая на дело своих рук. — Я сбил человека!
Мгновение он стоял, опустив голову, будто к чему-то прислушиваясь, потом затрусил к башне, по-прежнему таща за собой шланг. Она была близко, однако ее силуэт выглядел странно размытым.
— Ваш речной туман странновато пахнет, — сказал отец Браун.
— Да, клянусь Богом! — воскликнул Фэншо, бледнея. — Но вы же не думаете…
— Я думаю, — отозвался отец Браун, — что одно из научных пророчеств адмирала сегодня сбудется. История завершится в дыму.
Пока он говорил, перед ними словно расцвела исполинская роза божественного алого цвета, однако сопровождавший это треск походил на бесовский хохот.
— О Боже, что это? — крикнул сэр Сесил Фэншо.
— Знак горящей башни, — ответил отец Браун, направляя струю из шланга в середину алого пятна.
— Какое счастье, что мы не легли спать! — вскричал Фэншо. — Надеюсь, пожар не перекинется на дом.
— Как вы помните, — тихо заметил отец Браун, — изгородь, по которой он мог бы перекинуться, срублена накануне.
Фламбо вперил в друга наэлектризованный взгляд, однако Фэншо лишь проговорил рассеянно:
— Главное, что никто не погибнет в огне.
— Это довольно примечательная башня, — произнес отец Браун. — Когда она решает кого-то погубить, то губит людей вдалеке от этого места.
В тот же миг на фоне ночного неба вновь появилась огромная фигура садовника. Борода его развевалась, он взмахом руки звал кого-то за собой, только в руке вместо грабель была теперь абордажная сабля. За ним показались двое негров, тоже вооруженные старыми саблями, висевшими прежде над камином. Чернолицые, облаченные в желтое и озаренные багровыми отблесками, они казались адскими демонами с пыточными орудиями в руках. Из сада долетел голос, отдающий им краткие приказания, и при звуке этого голоса лицо священника посуровело.
Однако он не утратил спокойствия и смотрел лишь на алое пятно, которое поначалу росло, а теперь понемногу съеживалось, шипя под длинным серебристым копьем воды. Отец Браун держал палец на конце шланга, направляя струю точно в цель; он только по слуху да краем глаза следил за кутерьмой в глубине островного сада. Друзья получили от него лишь два коротких указания. Первое: «Скрутите как-нибудь этих малых — веревка вон там, где хворост. Они хотят отобрать мой чудесный шланг». Второе: «При первой возможности крикните той девушке, которую видели в каноэ. Она на берегу с цыганами. Спросите, не могут ли они взять ведра и набрать воды из реки». После этого священник умолк и продолжил поливать новый красный цветок так же безжалостно, как до того поливал красный тюльпан.
Он ни разу не повернулся взглянуть на схватку защитников и врагов загадочного пожара. Земля под ногами почти дрогнула, когда Фламбо сошелся с верзилой-садовником. Отец Браун лишь воображал, как вращается вокруг них лес, пока они кружат в поединке. Затем он услышал удар тяжелого тела о землю и победный вопль своего друга, а после — крики обоих чернокожих, которых Фэншо и Фламбо разоружали и связывали. Феноменальная сила Фламбо более чем уравновешивала численный перевес неприятеля, тем более что четвертый противник оставался возле дома: неясная фигура и голос. Заплескала вода под веслами; девушка что-то кричала, цыгане отвечали. Раздался звон ведер, опускаемых в быструю воду, и, наконец, топот множества ног. Однако отца Брауна занимало одно: алое пламя, начавшее было снова разгораться, тут же вновь опало.
Внезапный крик едва не заставил его обернуться. Фламбо и Фэншо, к которым теперь присоединились несколько цыган, преследовали загадочного четвертого противника в глубине сада. Крик, исполненный изумления и ужаса, принадлежал французу. Ответом ему стал нечеловеческий рев. По меньшей мере трижды обежали они весь остров. Погоня до жути напоминала ловлю безумца, тем более что преследователи держали в руках веревки и орали во всю мочь, но еще страшнее было ее сходство с детской игрой. Наконец преследуемый осознал, что окружен, и прыгнул с высокого берега. Раздался громкий всплеск, и фигуру беглеца скрыло стремительное течение.
— Вы уже ничего не можете поделать, — горько произнес Браун. — Его вынесло на скалы, куда он отправил столько людей. Ему удалось найти прок в фамильной легенде.
— Довольно говорить загадками! — воскликнул Фламбо. — Нельзя ли объяснить простыми словами?
— Конечно, — ответил Браун, по-прежнему глядя на шланг. — «С парой глаз — в добрый час, один моргнул — моряк утонул».
Огонь шипел, словно удавленник, опадая под натиском воды из шланга и ведер, но отец Браун все так же не сводил с него глаз.
— Я хочу попросить молодую даму, если уже рассвело, глянуть в подзорную трубу на устье реки и на саму реку, — сказал священник. — Возможно, она увидит кое-что для себя любопытное: знак корабля, ибо мистер Уолтер Пендрагон возвращается сейчас домой, а может быть, и знак получеловека, если он, спеша добраться до берега, спрыгнул на мелководье. Сейчас он в безопасности, но мог бы погибнуть в кораблекрушении, если бы его невеста что-то не заподозрила и не прибыла сюда вопреки телеграмме старого адмирала. Не будем говорить о старом адмирале. Не будем говорить ни о чем. Довольно сказать, что когда эта башня с ее сухими просмоленными досками вспыхивает, из устья реки искра на горизонте кажется огнем второго маяка.
— И так погибли отец и брат, — подхватил Фламбо. — Коварный дядя из легенд чуть не заполучил наследство.
Отец Браун не ответил и вообще не произнес больше ничего, кроме необходимых любезностей, пока все трое не оказались в каюте яхты перед коробкой сигар. Он досмотрел, как тушат пожар, и не пожелал остаться, хотя молодой Пендрагон в сопровождении ликующей толпы уже поднимался на берег, так что отец Браун (взыграй в нем романтическое любопытство) мог бы выслушать общие благодарности молодого человека с корабля и девушки из лодки. Однако он вновь погрузился в апатию и поднял голову только раз — когда Фламбо указал, что у него на брюках сигарный пепел.
— Пепел не от сигары, а от башни, — устало объяснил священник. — Ваша мысль объясняется тем, что вы оба сейчас курите. Вот так же у меня возникло первое подозрение насчет карты.
— Вы про карту Пендрагона с его Тихоокеанскими островами? — уточнил Фэншо.
— Вы подумали, что это карта Тихоокеанских островов, — поправил его Браун. — Положите перо рядом с окаменелостью и кораллом, и все сочтут его заморской диковиной. Обвяжите лентой и добавьте шелковый цветок — все примут его за украшение для дамской шляпки. Поставьте то же перо в чернильницу, положите рядом книгу и стопку бумажных листов — и любой присягнет, что видел очиненное перо для письма. Вы увидели карту среди раковин и тропических птиц и уверили себя, что на ней Тихоокеанские острова. А на самом деле это карта здешней реки.
— Но как вы поняли? — спросил Фэншо.
— Я видел скалу, которую вы нашли похожей на дракона, и другую с очертаниями Мерлина…
— Вы многое приметили по пути сюда! — воскликнул Фэншо. — А мы думали, вам все безразлично.
— Меня укачало, — просто ответил отец Браун. — Я чувствовал себя ужасно. Однако ужасное самочувствие не делает человека слепым.
— Как по-вашему, многие бы увидели то же, что и вы? — поинтересовался Фламбо.
Ответа он не дождался: отец Браун уснул.