Глава 23.
Вечер 78.
Продолжение сказки о тафтяной мушке.
Настал пагубный день для купца, и пришёл блаженный час для шалуна. О, если бы приблизилось такое время, которое бы истребило всех дураков, а особенно опохмеляющихся каждый день! Но мы его, к несчастью нашему, никогда не дождёмся, а они умножаются поминутно так, как грибы в хорошее лето, и столько уже их прибыло, что, думаю, скоро продавать их станут сотнями. Сто дураков - без полугривны десять по бабьему счёту, по мужицкому - с копейкой восемь алтынов, а по-нашему - двадцать пять копеек. Цена, правду сказать, и не велика, но они ни к чему не годятся, разве сделать из них школу дураков и выпускать затем их на поединок так, как арзамасских гусей. Нет на свете ничего похвальнее сего действия, когда человек побеждает свои страсти, утоляет пороки и покоряет разуму своему всякого рода пристрастия, происходящие в нём от неумеренного самолюбия, и сие называется победою над самим собою, и в ней никто с ним не имеет малейшего соучастия, так как самовладычествующее завсегда над делами человеческими счастье не имеет никого жребия, и сей неоценённый лавр, собственно, принадлежит одному победителю. Но господину выборному глупцу мысль сия не приходила никогда голову, ибо он был столько умён, как обыкновенно человек торговый, который думает больше о барышах, нежели о науках. И для того предпочёл он лучше одурачиться, нежели увенчать голову свою вместо картуза славою, до сих пор ещё неслыханною в поколении дураков, ради того с превеликой радостью готовился увидеть раввина с его любовницей, и сказывают, что столь велико было в нём тогда восхищение, что он позабыл в тот день отобедать. А сие случается весьма редко между купцами, и так как действие то сверхъестественно, что бы пробыть человеку без обеда и не пить пива целый день, то необходимость та, для которой он оставил природное сие обыкновение, почитается больше, нежели завоевание города, и о ней во всём околотке, где этот посадский жительство имел, говорили целую неделю и столь много удивлялись его великодушию, что вышли совсем из своего понятия все, а особенно бабы, которые от природы впечатлительнее мужиков.
Когда начал приближаться вечер, тогда соглядатай любовных дел пошёл на определённое ему место и, став заранее уверен в том, надеялся получить чрез то своё счастье. Неох, собрав своих комедиантов и одевшись с ними в приличное тому действию платье, сел в карету и поехал с ними к синагоге. По приезде, повторив каждому, что надо делать, пошёл прямо к дому собраний, что б выйти ему оттуда в рощу, а наряжен он был раввином, жена нашего оленя Минамилой, а слуга - Неохом, и так готовы все были представлять роли. Как скоро Неох в образе раввина появился в роще, то проворный Меркурий, который так же был подложным, подбежал к земному Юпитеру весьма поспешно и будто сказывал ему, что Минамила давно уже его дожидается, тогда волокита приказал просить её к себе. Вскоре появилась в роще мнимая знатная барыня, и казалось, что все древа от прелестей её украшались, выступала она важно и без всякой робости подвинулась к своему любовнику, который не замедлил сделать любовных ужимок. По-театральному - Неох, а по-природному - его слуга, видя, что он здесь не надобен, отошёл в сторону, да и по правде стоять ему там было не должно, хотя не раввин с красавицей, однако и Неох с любовницей делал всё, что ему заблагорассудилось, для того что при мужниных глазах жена бывает приятнее волоките. Дурак, сидя на дереве, помирал со смеху, радость его тем больше умножалась, чем подходили ближе любовники к натуральному услаждению. Но если бы он знал, что в этой сладкой церемонии вместо Минамилы упражняется его сожительница, которая так ласково потчует своего любовника в глазах собственного своего супруга, тогда бы на этом же дереве вместо восхищения повесился, ибо по правилам купеческим, когда жена начнёт с кем-нибудь амуриться, тогда у мужа торги пойдут худо и так, хоть брось. Дуралей смеялся, имея причину, для того что чужое несчастье нередко увеселяет наши мысли, но собственное по-иному трогает сердце. По окончании сего действия простился раввин со своей красавицей и пошёл к синагоге, а она села в карету и поехала кругом неё, что бы там взять своего Адониса, сел и он туда же. Приехав домой, скинули они с себя театральное платье и начали смеяться над тем великим дураком, который, идя домой, ничего больше не говорил, как сии слова:
" Так-то поступают наши священнослужители, так-то сохраняют они свои достоинства, нас поучают не копить денег и карают за малые проступки, а сами грехами своими превосходят и самого Сатану".
С сею мыслью пришёл он домой и, не видя жены своей, лёг опочивать благополучно, ибо дурацкая его голова наполнена была шальными мнениями. А как не помешал он сожительнице своей осмеивать его, то Неох просидел у неё целую ночь и оканчивал благополучно то, что начал производить в роще. Кому что мило, тому то и надобно, рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше, ибо, как мнит он себе, глубина для него не весьма полезна.
Ночь была тому свидетельницей, что комедия сия сыгралась удачно, комедианты после оной остались благополучны, а зритель был позабавлен: кто совал, сам попал. Он, не спросив у разумных людей, - а за его богатство всякий, не отрекаясь, подал бы ему добрые советы: деньги долбят и камень, - пустился в такую погрешность, которой ещё от начало света не бывало и вряд ли будет и впредь, и ежели счислить по порядку все дурачества, то в них во всех подобного сему не сыщешь и скажешь, что это дурачество - первое из них, этот шалун - дурак над дураками. Проснувшись поутру, облизывался он так, как голодный над тестом, и когда воображал имение раввинское, тогда становилось у него во рту сухо, ибо негодная страсть к богатству всего на свете сильнее, и кто в оную пустится и прибавит ещё к тому скупость, тот ни стыда, ни совести, ни сожаления о бедных иметь уже не может. Сделается он тогда каменным, а сердце его превратится в металл, научится обещать поминутно, только до конца своей жизни не даст никому ни копейки, нужды человеческие выслушивать будет с сожалением, только помогать в них не станет, всякий день рассуждать будет о бедных с великим прискорбием, но вместо награждения им стараться будет их умножить всякими притеснениями и отъёмом последнего их имения, возненавидит нищих и, словом, всех тех людей, которые публично просят денег, и будет им желать каторги, станет проклинать своих детей, ежели оные часто от него родятся, а особливо женского полу, потому что должен он готовить им приданое, возненавидит жену и самого себя, что на пищу и на платье должен тратить деньги, наконец, обуяет его страх, и он согласится отрубить у себя руки и ноги, что б лежать на сундуках неподвижно и караулить крепко, что б не растаскали имения его воры, будет выдумывать новый календарь и сделает весь год постом, исключая Светлой недели, что б тем домашние его меньше есть могли, станет просить духовного отца, что бы он за всякий грех полагал на слуг его и на всех прочих епитимию, что б тем исходило меньше хлеба в его доме, купленную говядину велит завязывать в тряпку и опускать её в горшок по блоку, что б можно было таким образом сварить из неё пятерых щей или с лишком, а ежели будет иметь случай уморить голодом человека, то на сие без отговорки согласится, и ежели бы не взыскивали у нас сего, то он не только слуг, но и детей переморил бы всех голодом, наконец и сам умрёт, как собака, ежели дело дойдёт до того, что б разменять империал для столовой потребы.
Не мешкая нимало, послал купец к Неоху, который сказался в то время больным, ибо не спал он целую ночь, а советовал сему жадине идти прямо к раввину, сказывая, что будто уже он о нём и говорил, и что тот весьма радуется, что будет иметь в услугах своих человека степенного, довольного летами и украшенного сединою, на которого надёжнее положиться можно и который не разболтает никому вверенной ему тайности, и притом обнадёживал его, что и Минамила об этом будто знает и весьма радуется, что будет иметь хорошего поверенного, и будто она уже и жаловать его чрез меру обещалась. Итак, не удостоил он посещением своего свояка, ибо был весьма много как представлением, так и действием комедии обеспокоен.