ДЯДЯ ПЬЕР
Чёрные треуголки маячили там и сям по деревенской улице. У постоялого двора стояли оседланные лошади. Из окна слышались ругань и звон бутылок. Запыхавшийся трактирщик метался из кухни к погребу. В деревне стояли солдаты.
- Дальше поезжайте, дальше! - лепетала матушка Гошелу. - Там под горой живёт дядя Пьер, у него можно остановиться.
Дядя Пьер молча оглядел нас и провёл в свою землянку. У него была сгорбленная спина и огромные жилистые руки. Молча он взял монетку из рук метра и пошёл добывать у соседей молока и яиц для Мари. На сковороде зашипела яичница.
Матушка Гошелу рассказывала дяде Пьеру про все свои несчастья.
- Если б не этот добрый человек, мы бы померли с голоду с Мари! - сказала она, указывая на метра и утирая слёзы.
Тогда дядя Пьер плотно прикрыл дверь и заговорил. В сумерках на беловатом квадрате окна темнели рядом две головы. Тонкий орлиный нос метра склонялся к низколобому, бородатому лицу дяди Пьера. Дядя Пьер рассказывал скрипучим голосом, с трудом выдавливая из себя слова, что соседняя деревня восстала. Бедняки с косами и вилами напали на дом судьи и сожгли все грамоты, в которых были записаны их долги и повинности помещику, маркизу де Ларош. Они отказались платить налоги. Из Эпиналя был послан отряд, чтобы усмирить бунт, но... но... но... - дядя Пьер захлебнулся тихим смешком, - солдаты перешли на сторону мятежников. Они взяли замок де Ларош и засели там, а их главарь Шарль Оду...
- Шарль Оду? Великан с белым шрамом на лице? - воскликнул метр. - Мы вместе сражались в Америке.
- Он самый. Молодчага парень. Теперь за его голову обещана награда в пятьсот ливров. Из Эпиналя прислали эскадрон солдат под начальством де Грамона. Де Грамон стоит в нашей деревне и только ждёт подкрепления, чтобы окружить мятежников в замке и перевешать их всех.
- А у вас в деревне тихо?
- Мыши сидят тихо, когда кошка близко. Но все помнят, что сказал де Грамон, когда бедняки требовали хлеба.
- Что он сказал?
- Трава уже выросла - идите, ешьте её. Деревня засыпала. Луна поднималась над чёрными вершинами гор. Было тихо, только подковы Брута звякали в сумерках да чуть поскрипывала одноколка. Дядя Пьер вразвалку шагал впереди, указывая нам дорогу.
Мы оставили матушку Гошелу и Мари в хижине. Дядя Пьер обещал отправить их в Эпиналь. Признаться, я был рад, что мы распрощались с ними. На меня наводила тоску эта девчонка с мутными глазами, которая вечно жевала что-нибудь, или спала, или пищала, чтобы ей давали есть. Даже наши белые мышки ничуть не развеселили её. Она сонно посмотрела, как мы чистили клетку в хижине у дяди Пьера, отвернулась и опять стала жевать какую-то корку.
- Это она такая с голоду, жалко мне её, - сказал Паскуале.
- Пустое. Ведь мы на войне, ты чувствуешь это, Паскуале? А на войне женщины и дети - одна помеха, - ответил я.
- А как же Розали? - спросил Паскуале.
- О, Розали - совсем другое дело.
Она бодро шагала рядом с нами, закутанная в свой чёрный плащ. Разве она жаловалась когда-нибудь на голод или усталость? Она всегда смеялась, и от этого всем становилось весело. На войне не могло быть лучшего товарища, чем Розали.
У края дороги потухал костёр. Последний язычок пламени, вспыхивая, освещал огромную ногу в жёлтом сапоге и зажигал беспокойный огонек в стекле валявшейся рядом бутылки. Слышался храп. Это караул полковника де Грамона досыпал седьмой сон. Дорога шла вниз. Запахло сыростью. Из темноты донеслось журчанье невидимого ручейка.
- Ступайте теперь налево, через мостик, мимо старого вяза. Скажите Шарлю, что и мы скоро забьем в набат, - проскрипел дядя Пьер над моим ухом и пропал в темноте.
Свернув налево, мы увидели огни. На холме вокруг замка пылали сторожевые костры мятежников.