ГЛАВА I.
Еще предостереженія.
Флоренса, Эдиѳь и мистриссъ Скьютонъ сидѣли въ одной комнатѣ, и коляска уже дожидалась ихъ у подъѣзда. Клеопатра наслаждалась теперь собственною галерой, а Витерсъ, уже больше не тощій, становился бодро за ея безколеснымъ стуломъ во время обѣда, въ голубой курткѣ и военныхъ панталонахъ, и уже пересталъ служить въ родѣ тарана. Волосы Витерса были жирно напомажены; въ наставшіе для него дни блаженства, онъ носилъ лайковыя перчатки и пахнулъ одеколонью.
Онѣ были въ комнатѣ Клеопатры. "Змѣя древняго Нила" -- не нарушая къ ней должнаго почтенія -- покоилась на софѣ, вкушая утренній шоколадъ въ три часа пополудни, а горничная Флоуерсъ, облачала ее въ моложавые воротнички и маншетки, и надѣвали на нее персиковаго цвѣта бархатную шляпку, которой искусственныя розы живописно шевелились отъ сотрясеній дряхлой головы, какъ отъ дыханія зефира.
-- Мнѣ кажется, сегодня утромъ я какъ-будто немножко нервёзна, Флбуерсъ, сказала мистриссъ Скьютонъ: -- посмотри, какъ дрожитъ у меня рука.
-- Вы вчера вечеромъ были душою общества, мэмъ, возразила Флоуерсъ: -- и за это, изволите видѣть, страдаете теперь.
Эдиѳь, подозвавшая Флоренсу къ окну и глядѣвшая на улицу, обратясь спиною къ туалету своей уважаемой матери. Вдругъ она отшатнулась назадъ, какъ-будто передъ нею блеснула молнія.
-- Милое дитя, закричала ей протяжно мистриссъ Скьютонъ:-- не-уже-ли и ты нервозна? Не говори мнѣ, мой ангелъ, Эдиѳь, что ты, съ своею завидною комплекціей, начинаешь дѣлаться Такою же мученицей, какъ твоя злополучно-созданная мать! Витерсъ, тамъ кто-то у дверей.
-- Карточка, мэмъ, сказалъ Витерсъ, подавая ее мистриссъ Домби.
-- Я сейчасъ ѣду, отвѣчала та, не взглянувъ на карточку.
-- О, ангелъ мой! протянула мистриссъ Скьютонъ:-- какъ можно отказывать, не видѣвъ кому! Покажи сюда, Витерсъ.-- Ахъ, Боже мой! Да это мистеръ Каркеръ, этотъ чувствительнѣйшій и умный мистеръ Каркеръ!
-- Я ѣду, повторяла Эдиѳь такимъ повелительнымъ тономъ, что Витерсъ, подойдя къ дверямъ, повелительно увѣдомилъ дожидавшагося слугу: "Мистриссъ Домби сейчасъ ѣдетъ; убирайся", и заперъ передъ нимъ двери.
Но слуга воротился послѣ непродолжительнаго отсутствія и прошепталъ что-то Витерсу, который еще разъ, и довольно-неохотно, подошелъ къ мистриссъ Домби:
-- Осмѣлюсь доложить, мэмъ, миётеръ Каркеръ посылаетъ вамъ свои почтительнѣйшіе комплименты о проситъ удѣлить ему одну минуту, если вамъ можно -- по дѣлу, мэмъ, если вамъ угодно.
-- Право, мой ангелъ, сказала мистриссъ Скьютонъ самымъ нѣжнымъ тономъ, видя, что лицо дочери начинаетъ принимать грозное выраженіе:-- если ты позволишь маѣ просить тебя зд него, я бы полагала...
-- Приведи его сюда, сказала Эдиѳь. Когда Витерсъ исчезъ, она прибавила, нахмурясь на мать: -- Такъ-какъ онъ принять во вашей рекомендаціи, то пусть и приходитъ въ вашу комнату.
-- А мнѣ... можно уйдти? спросила торопливо Флоренса.
Эдиѳь кивнула въ знакъ согласія; но въ дверяхъ Флоренса встрѣтила уже посѣтителя. Съ тою же непріятною смѣсью короткости и почтительности, съ которою онъ адресовался къ ней въ первый разъ, онъ обратился къ ней и теперь самымъ мягкимъ тономъ изъявилъ надежду, что она здорова -- о чемъ находилъ излишнимъ спрашивать, видя ея лицо... едва имѣлъ честь узнать ее вчера: такъ удивительно она перемѣнилась -- и держалъ ей двери, выпуская изъ комнаты, съ тайнымъ сознаніемъ власти надъ нею, отъ котораго она невольно вздрагивала и котораго не могла совершенно скрыть воя его наружная вѣжливость и почтительность.
Укрѣпившись въ гордомъ могуществѣ, при всемъ упорствѣ своего непреклоннаго духа, Эдиѳь все-таки чувствовала себя неловко отъ прежняго убѣжденія, что этотъ человѣкъ вполнѣ постигъ и ее и мать съ перваго дня ихъ знакомства, и знаетъ самыя невыгодныя стороны ихъ обѣихъ; что все униженіе, которое она чувствовала внутренно, было такъ же ясно ему, какъ ей самой; что онъ прочиталъ ея жизнь, какъ скверную книгу, и перебиралъ передъ нею листы съ оттѣнками презрѣнія въ тонѣ и взглядахъ, неуловимыми ни для кого, кромѣ ея одной. Какъ гордо она ни противилась ему, съ повелительнымъ лицомъ, требовавшимъ его смиренія, съ презрѣніемъ на устахъ, съ гнѣвомъ въ груди на его докучливость и съ сердито-опущенными черными рѣсницами, чтобъ его не озарилъ ни одинъ лучъ свѣта глазъ ея,-- какъ подобострастно онъ ни стоялъ передъ нею, съ умоляющимъ и обиженнымъ видомъ, но съ полною покорностью ея волѣ -- она въ душѣ сознавалась, что торжество и превосходство на его сторонѣ, и что онъ понималъ это какъ-нельзя-лучше.
-- Я осмѣлился испросить свиданіе и рѣшился назвать его дѣловымъ, такъ-какъ...
-- Вы, можетъ-быть, имѣете отъ мистера Домби порученіе сообщить мнѣ какой-нибудь выговоръ. Вы обладаете довѣренностью мистера Домби въ такой необычайной степени, что я нисколько не удивлюсь, если вы пришли за этимъ.
-- Я не имѣю отъ него никакого порученія къ дамѣ, которая покрываетъ блескомъ его имя, но прошу ее лично отъ себя быть справедливою къ смиренному просителю -- не больше, какъ служащему у мистера Домби -- что уже есть положеніе смиренное, -- подумать о моей совершенной безпомощности во вчерашній вечеръ и о невозможности избѣгнуть участія, которое меня заставали принять насильно въ весьма-горестномъ обстоятельствѣ.
-- Милая Эдиѳь, намекнула въ-полголоса Клеопатра, откладывая свой лорнетъ:-- право, этотъ... какъ-его-зовутъ, очарователенъ. Въ немъ столько сердца!
-- Я рѣшаюсь, продолжалъ Карверъ, обращая къ мистриссъ Скьютонъ взглядъ благодарнаго почтенія:-- я рѣшаюсь назвать этотъ случай горестнымъ, хотя онъ былъ "горестнымъ, конечно, только для меня, его нечаяннаго свидѣтеля. Такое легкое разногласіе между лицами, которыхъ любовь другъ къ другу основана на безкорыстной преданности и которыя всегда готовы пожертвовать собою одно для другаго, совершенно-ничтожно. Какъ сама мистриссъ Скьютонъ выразилась вчера съ такою истиной и такимъ чувствомъ -- это ничтожно.
Эдиѳь не могла, взглянуть на него, но сказала черезъ нѣсколько секундъ:
-- А ваше дѣло, сударь...?
-- Эдиѳь шалунья!.. замѣтила игриво мистриссъ Скьютонъ:-- мистеръ Каркеръ все это время стоитъ! Милый мистеръ Карверъ, прошу васъ, садитесь.
Онъ не отвѣчалъ ни слова матери, но устремилъ глаза на гордую дочь, какъ-будто рѣшившись повиноваться только ея приказаніямъ, Эдиѳь, наперекоръ самой себѣ, сѣла и небрежно указала ему на стулъ. Трудно было сдѣлать это холоднѣе, надменнѣе, съ болѣе-дерзкимъ видомъ неуваженія и превосходства, но она согласилась противъ воли на такую снисходительность, которая была у нея исторгнута. Этого было достаточно! Мистеръ Каркеръ сѣлъ.
-- Могу ли просить позволенія, сударыня... сказалъ Каркеръ, обративъ къ мистриссъ Скьютонъ свои бѣлые зубы: -- ваша проницательность и чувствительность удостоятъ меня одобренія, по основательной причинѣ, я убѣжденъ въ этомъ -- могу ли просить позволенія обратиться къ мы стрессъ Домби съ тѣмъ, что я долженъ сказать, и предоставить ей сообщить это вамъ, ея лучшему и драгоцѣннѣйшему другу -- послѣ мистера Домби?
Мистриссъ Скьютонъ хотѣла удалиться, но ее остановила Эдиѳь, которая остановила бы и его и велѣла бы ему съ негодованіемъ говорить прямо или на говорить вовсе, еслибъ онъ не прибавилъ въ-полголоса: -- Миссъ Флоренса, молодая дѣвица, которая сейчасъ только вышла отсюда...
Эдиѳь позволила ему продолжать. Теперь она взглянула на него. Когда онъ наклонился впередъ, чтобъ быть къ ней ближе, съ выраженіемъ высшей степени деликатности и почтенія, съ бѣлымъ зубами, блестѣвшими убѣдительностью, и съ покорною улыбкой -- она чувствовала, что была бы готова убить его на мѣстѣ.
-- Положеніе, миссъ Флоренсы, началъ онъ:-- было самое несчастное. Мнѣ больно говорить объ этомъ вамъ, которой привязанность къ отцу миссъ Флоренсы должна, естественнымъ образовъ, выслушивать съ ревностью каждое касающееся до нея слово... (Рѣчь мистера Каркера была всегда сладкозвучна и отчетамъ, но никакой языкъ не возразитъ ея мягкости и ясности, когда отъ произносилъ эти слова, или другія подобнаго имъ значенія). Но, какъ человѣкъ, преданный мистеру Домби въ другомъ родѣ, какъ человѣкъ... котораго вся жизнь протекла въ удивленіи характеру мистера Домби, могу ли сказать, не оскорбляя вашей нѣжность какъ любящей супруга, что, къ-несчастію, миссъ Флоренса была оставлена безъ вниманія отцомъ. Могу ли сказать, ея отцомъ?
-- Я это знаю.
-- Вы знаете! воскликнулъ мистеръ Каркеръ, какъ-будто получилъ отъ такого отвѣта большее облегченіе.-- Это сдвигаетъ гору съ груди моей. Могу ли надѣяться, что вы знаете, откуда выродилось такое небреженіе -- въ какой любезной сторонѣ гордости мистера Домби... я хочу оказать, его характера?
-- Можете умолчать объ этомъ, сударь, и дойдти скорѣе до конца того, что хотите сказать мнѣ.
-- Я вполнѣ убѣжденъ, сударыня... вѣрьте мнѣ, глубоко убѣжденъ, что мистеръ Домби ни въ чемъ не требуетъ оправданія передъ вами. Но судите снисходительно о моихъ чувствахъ по своимъ собственнымъ, и простите участіе, которое я въ немъ принимаю, если оно въ своемъ усердіи зайдетъ даже слишкомъ-далеко.
Какой ударъ ея гордому сердцу! Сидѣть тутъ, лицомъ-къ-лицу съ нимъ, и слушать, какъ онъ ежеминутно дразнитъ ее ложной клятвой, произнесенной ею предъ алтаремъ; какъ гнететъ онъ ее этою клятвой, какъ-будто заставляя выпить всю гущу со дна горькой чаши отвратительнаго питья, отъ котораго она не можетъ отвернуться, въ омерзѣніи къ которому не смѣетъ сознаться! Какъ бушевали въ груди ея стыдъ, гнѣвъ, укоры совѣсти, когда, сидя передъ нимъ прямо и величаво, въ надменной красотѣ, она знала, что духъ ея лежитъ у его ногъ!
-- Миссъ Флоренса, сказалъ Каркеръ: -- оставленная попеченіямъ, если можно ихъ такъ назвать, слугъ и наемниковъ, во всѣхъ отношеніяхъ нисшихъ ея, нуждалась въ руководителѣ своихъ юныхъ дней, и, весьма-естественно, за неимѣніемъ приличныхъ руководителей, была неосторожна въ выборѣ и забыла до нѣкоторой степени свое положеніе... Была какая-то безразсудная привязанность къ одному Валтеру, мальчику простаго званія, который, къ-несчастію, теперь уже умеръ, да еще нѣкоторыя весьма-неприличныя знакомства съ разными шкиперами незавидной репутаціи и съ бѣглымъ старымъ банкрутомъ.
-- Я слыхала эти обстоятельства, сударь, возразила Эдиѳь, сверкнувъ на него презрительнымъ взглядомъ: -- и знаю, что вы искажаете ихъ. Вамъ, можетъ-быть, извѣстна истина... надѣюсь.
-- Извините, сказалъ Каркеръ: -- но я полагаю, что никто не знаетъ этихъ обстоятельствъ такъ хорошо, какъ я. Ваша пылкая и возвышенная душа, сударыня, душа, которая такъ благородно-повелительна... Въ оправданіи любимаго и почитаемаго вами супруга, и которая осчастливила его вполнѣ по достоинству -- возбуждаетъ во мнѣ восторгъ и благоговѣніе, и я преклоняюсь передъ нею. Но что касается обстоятельствъ, на которыя я испросилъ позволенія обратить ваше вниманіе, я не сомнѣваюсь въ нихъ нисколько: Стараясь исполнить свою обязанность какъ повѣренный мистера Домби,-- осмѣлюсь сказать, какъ другъ его,-- я вполнѣ убѣдился въ нихъ. Исполняя эту обязанность, и съ весьма-понятнымъ Для васъ глубокимъ участіемъ ко всему, что до него касается, участіемъ, которое усилено, если вамъ угодно (такъ-какъ Я, по-видимому, не имѣю счастья пользоваться вашею благосклонностью) болѣе-низкимъ побужденіемъ доказать свое усердіе и выиграть въ его мнѣніи, я долго слѣдилъ за этими обстоятельствами самъ и чрезъ посредство вѣрныхъ людей: вотъ почему и имѣю безчисленныя и самыя подробныя подтвержденія словамъ своимъ.
Она подняла взоры до высоты его губъ, и увидѣла въ каждомъ зубѣ вредоносное орудіе.
-- Извинте, сударыня, если въ своемъ затруднительномъ положеніи я осмѣливаюсь, совѣщаться съ вами я рѣшусь дѣйствовать не иначе, какъ съ вашего приказанія. Кажется, я замѣтилъ, что вы очень интересуетесь миссъ Флой?
Что въ ней открылось такого, чего онъ еще не зналъ и не замѣчалъ? Униженная и вмѣстѣ съ тѣмъ взбѣшенная отъ мысли, которую онъ снова разовьетъ въ другомъ видѣ, она закусила дрожащую отъ гнѣва губу, чтобъ принудить ее успокоиться, и гордо наклонила въ отвѣтъ голову.
-- Это участіе, сударыня, служащее трогательнымъ доказательствомъ того, какъ все близкое мистеру Домби драгоцѣнно вамъ, заставляетъ меня пріостановиться прежде, чѣмъ рѣшусь увѣдомятъ его обо всѣхъ этихъ вещахъ, которыя до-сихъ-поръ ему неизвѣстны. Оно до такой степени потрясаетъ мое вѣрноподданство, если смѣю такъ выразиться, что по малѣйшему желанію вашему я готовъ предать ихъ совершенному забвенію.
Эдиѳь быстро подняла голову, откинулась назадъ и устремила на него мрачный взглядъ. Онъ встрѣтилъ его самою пріятною и вѣжливою улыбкой и продолжалъ:
-- Вы говорите, что въ разсказѣ моемъ эти обстоятельства искажены... Боюсь, что нѣтъ... боюсь, что нѣтъ. Но допустимъ это. Безпокойство, которое я иногда ощущалъ, думая о вашемъ предметѣ, происходитъ вотъ отъ-чего: одна мысль о сближеніяхъ съ подобными лицами, хотя миссъ Флоренса и дошла до нихъ до невинности и неопытной довѣрчивости, можетъ побудить мистера Домби, уже предубѣжденнаго противъ нея -- мнѣ извѣстно, что онъ по временамъ думалъ объ этомъ -- рѣшиться на окончательную разлуку съ нею и на отчужденіе ее отъ своего дома... Сударыня! не оспоривайте меня и вспомните, какъ давно я знаю мистера Домби, какъ безпрестанно бываю съ нимъ въ сношеніяхъ, какъ привыкъ относиться къ нему почти съ самаго дѣтства: повѣрьте мнѣ, если у него есть недостатокъ, то онъ заключается въ выспреннемъ упорствѣ, утвердившемся на корнѣ благородной гордости и чувства своего могущества, которыя мы всѣ должны почитать и такихъ характеровъ нельзя осуждать наравнѣ съ другими, просто упрямыми -- они выростаютъ изъ самихъ-себя, день за днемъ, годъ за годомъ.
Она все не сводила съ него глазъ; но какъ ни былъ твердъ взглядъ ея, ея ноздри надменно расширились, дыханіе стало глубже и губы слегка зашевелились, когда Каркеръ описывалъ то въ своемъ патронѣ, передъ чѣмъ всѣ должны склоняться. Онъ замѣтилъ это; и хотя выраженіе лица его нисколько не измѣнилось, она знала, что онъ это замѣтилъ.
-- Даже пустой случай, какъ, па-примѣръ, вчерашній, продолжалъ Каркеръ:-- если позволите припомнить его еще разъ -- пояснить мои слова лучше, чѣмъ всякое болѣе-важное обстоятельство. Фирма "Домби и Сынъ" не знаетъ ни времени, ни мѣста, ни поры года, но повергаетъ все это передъ собою... Радуюсь вчерашнему случаю, потому-что онъ открылъ мнѣ сегодня возможность говорить о нашемъ предметѣ съ мистриссъ Домби, хотя и подвергъ меня п е ни ея временнаго неудовольствія. Сударыня, среди моихъ безпокойствъ и опасеній касательно миссъ Флоренсы, мистеръ Домби потребовалъ меня въ Лимингтонъ. Тамъ я увидѣлъ васъ. Тамъ я не могъ не узнать, въ какихъ отношеніяхъ вы вскорѣ будете съ нимъ, къ его и вашему прочному счастью. Тамъ рѣшился дождаться времени, когда вы окончательно поселитесь здѣсь, и сдѣлать, что сдѣлалъ сегодня. На душѣ моей нѣтъ упрека, что я не исполнилъ своего долга въ-отношеніи къ мистеру Домби, потому-что я высказалъ вамъ все: если два лица имѣютъ одинъ умъ и одно сердце, какъ въ такомъ супружествѣ, то одно лицо почти представляетъ собою другое. Совѣсть моя очищается одинаково, вамъ или ему высказана эта тэма. По причинамъ, которыя я имѣлъ честь изложить, я предпочелъ васъ. Могу ли надѣяться на счастье видѣть мою довѣренность принятою, и долженъ ли я считать себя освобожденнымъ отъ отвѣтственности?
Онъ долго помнилъ взглядъ, которымъ она его теперь надѣлила... кто могъ видѣть и забыть этотъ взглядъ? и внутреннюю борьбу, которая потомъ кипѣла въ ней. Наконецъ, она сказала:
-- Я принимаю вашу довѣренность, сударь. Не угодно ли вамъ считать это дѣло конченнымъ? Дальше оно не должно идти.
Онъ низко поклонился и всталъ. Она также встала и онъ простился со всевозможнымъ смиреніемъ. Но Витерсъ, встрѣтясь съ нимъ на лѣстницѣ, остановился отъ изумленія, произведеннаго красотою зубовъ мистера Каркера и его блестящею улыбкой. Когда же мистеръ Каркеръ поѣхалъ на своемъ бѣлоногомъ конѣ, встрѣчный народъ принималъ его за дантиста: такіе великолѣпные зубы выставлялъ онъ на показъ публикѣ. Встрѣчный народъ принималъ ее, когда она вскорѣ потомъ выѣхала въ коляскѣ, за важную даму, столько же счастливую, сколько богатую и прекрасную. Но они не видали ея, когда она была одна въ своей комнатѣ незадолго до этого; они не слыхали, какъ она произнесла эти три слова: "О, Флоренса, Флоренса! "
Мистриссъ Скьютонъ, возсѣдая на софѣ и вкушая свой шоколадъ, не слыхала ничего, кромѣ низкаго слова "дѣло", къ которому она чувствовала смертельное отвращеніе; вообще, она изгнала его изъ своего лексикона, и въ-слѣдствіе этого, очаровательнѣйшимъ образомъ, съ невѣроятнымъ количествомъ "сердца", не говоря уже о Душѣ, чуть не разорила нѣсколькихъ модистокъ и другихъ лицъ въ томъ же родѣ. Въ-слѣдствіе чего мистриссъ Скьютонъ не дѣлала никакихъ вопросовъ и не обнаружила ни малѣйшаго любопытства. Бархатная персиковаго цвѣта шляпка доставила ей достаточно занятій, когда онѣ поѣхали: шляпка была надѣта чуть не на затылокъ, а погода стояла вѣтреная, отъ-чего Клеопатрѣ безпрестанно приходилось заботиться о спасеніи шляпки отъ игривости эола. Когда закрыли экипажъ и вѣтру не было въ него доступа, дряхлость головы заиграла искусственными розами... вообще же, мистриссъ Скьютонъ чувствовала себя довольно-плохо...
Къ вечеру, ей не сдѣлалось лучше. Когда мистриссъ Домби, совершенно одѣтая, дожидалась ее съ полчаса въ своей уборной, мистеръ Домби парадировалъ въ гостиной передъ зеркалами, въ величавомъ и нарядномъ нетерпѣніи -- всѣ трое собирались ѣхать въ гости обѣдать -- горничная Флоуерсъ вбѣжала къ мрстриссъ Домби съ испуганнымъ лицомъ.
-- Мэмъ, извините, но я не могу ничего сдѣлать съ миссисъ!
-- Что тамъ такое?
-- Что, мэмъ, я, право, не знаю. Она дѣлаетъ такія лица!
Эдиѳь посмѣшила въ комнату матери. Клеопатра была разряжена въ пухъ, въ брильянтахъ, въ короткихъ рукавахъ, нарумяненная съ фальшивыми локонами, зубами и съ прочими молодящими принадлежностями, но паралича этимъ нельзя было провести; онъ все-таки узналъ свою жертву и поразилъ ее передъ зеркаломъ, гдѣ она лежала, какъ гадкая, упавшая на полъ кукла.
Дочь и горничная разобрали ее по частямъ и положили въ постель немногое существенное изъ ея особы. Доктора явились немедленно и приложили сильныя средства; по мнѣнію ихъ, она могла оправиться отъ этого удара, во ужъ непережилабы другаго. Она пролежала нѣсколько дней безсловесная и неподвижная, уставя глаза въ потолокъ, изрѣдка отзываясь невнятными звуками на вопросы, узнаётъ ли она тѣхъ, кто въ комнатѣ, и тому подобные; часто она не отвѣчала ни звукомъ, ни знакомъ, ни неподвижными глазами.
Наконецъ, она начала приходить въ себя и получила въ нѣкоторой степени силу движенія, хотя все еще не могла говорить. Потомъ она могла владѣть правою рукою; показавъ а?о горничной" ухаживавшей за нею постоянно и никакъ не могшей успокоиться, она потребовала знаками карандашъ и бумаги. Горничная поспѣшила исполнить ея приказаніе, думая, что она, можетъ-быть, хочетъ написать духовную или изъявить какую-нибудь предсмертную волю; такъ-какъ мистриссъ Домби не было дома, горничная ожидала результата съ торжественными чувствами.
Послѣ продолжительныхъ трудныхъ попытокъ и начертанія не тѣлъ буквъ, которыя какъ-будто сами собою ниспадали съ карандаша, старуха нацарапала слѣдующее:
"Розовые занавѣсы."
Горничная, пораженная изумленіемъ и не безъ причины -- не могла понять, въ чемъ дѣло. Тогда Клеопатра дополнила рукопись еще двумя словами, и вышло:
"Розовые занавѣсы для докторовъ."
Тутъ только горничная начала постигать, что она желаетъ этихъ вещей для выгоднѣйшаго представленія цвѣта своего лица ученому факультету. Но знавшіе Клеопатру коротко были убѣждены ъ справедливости такого мнѣнія, которое она вскорѣ подтвердида сама: кровать ея обвѣсили розовыми занавѣсами, и она стала видимо поправляться гораздо-скорѣе. Черезъ нѣсколько времени, она могла уже сидѣть въ локонахъ, въ обшитыхъ кружевами чепчикѣ и ночномъ капотѣ, и съ искусственнымъ румянцемъ на ввалившихся щекахъ.
Страшно было смотрѣть, какъ эта нарядная старуха жеманилась и кокетничала со смертью, какъ-будто съ майоромъ Багетовомъ. Однако, ударъ паралича произвелъ въ ней и нѣкоторую нравственную перемѣну, достойную размышленія и дѣлавшую ее не менѣе мертвенною.
Отъ ослабленія ли умственныхъ способностей стала она лукавѣе и лживѣе; или она перемѣшивала свое притворное состояніе съ истиннымъ; или, можетъ-быть, явились проблески совѣсти, которой нельзя было ни задушить, ни обнаружить вполнѣ; или она была доведена до этого болѣзнью, перепутавшею въ ней все -- и это, можетъ-быть, было самое вѣрное -- но результатъ былъ вотъ какой: она стала необыкновенно-взъискательна въ требованіяхъ отъ Эдиѳи любви, благодарности и вниманія; выхваляла себя постоянно, какъ самую нѣжную и безпримѣрную мать, и сдѣлалась чрезвычайно-ревнивою ко всему, что могло соперничать съ нею въ чувствахъ дочери. Потомъ, вмѣсто того, чтобъ помнить уговоръ съ дочерью и избѣгать непріятнаго для нея предмета разговора, она безпрестанно толковала о новомъ замужствѣ Эдиѳи, приводя его въ примѣръ своихъ несравненныхъ материнскихъ достоинствъ -- и все это съ капризами, съ слабостью болѣзненнаго состоянія, доставлявшими обильные матеріалы для насмѣшливыхъ комментарій на счетъ ея вѣтренности и желанія молодиться.
-- Гдѣ мистриссъ Домби? спрашивала она у горничной.
-- Выѣхала, мэмъ.
-- Выѣхала! Она выѣзжаетъ, чтобъ не видѣть своей мама, Флоуерсъ?
-- Богъ съ вами, нѣтъ, мэмъ! Мистриссъ Домби выѣхала только покататься съ миссъ Флоренеой.
-- Миссъ Флоренеой! Кто такое миссъ Флоренса? Не говори мнѣ о миссъ Флоренсѣ. Что такое миссъ Флорёнса для нея вѣсравненіи со мною?
Тутъ ей приносили брильянты, или персиковаго цвѣта шляпку -- она въ этой шляпкѣ принимала посѣтителей задолго до того, когда могла выйдти за двери -- или наряжали ее во что-нибудь новое и пестрое, и слезы ея унимались. Она оставалась спокойною "и довольною, пока не приходила къ ней Эдиѳь; взглянувъ на ея гордое лицо, она снова впадала въ плаксивое уныніе.
-- Я увѣрена, Эдиѳь!... кричала она, тряся головою.
-- Въ чемъ дѣло, матушка?
-- Дѣло! Я, право, не знаю, въ чемъ дѣло. Свѣтъ сталъ такимъ искусственнымъ и неблагодарнымъ... я даже начинаю думать, что нѣтъ въ немъ больше сердце -- или чего-нибудь подобного. Витерсъ скорѣе похожъ не мое дитя, чѣмъ ты. Онъ обращаетъ ни меня больше вниманія, чѣмъ моя дочь. Я почти желаю казаться не такою молодою... тогда, можетъ-быть, ко мнѣ будутъ имѣть больше почтенія.
-- Что же вамъ еще нужно?
-- О, многаго, Эдиѳь, многаго!
-- Развѣ вы чувствуете въ чемъ-нибудь недостатокъ? Если такъ, то сами виноваты.
-- Сама виновата! сказала она, начиная плакаться.-- Какою матерью была я для тебя, Эдиѳь! я не оставляла тебя съ самой колыбели! А когда ты мною пренебрегаешь и не питаешь ко мнѣ насколько любви, какъ-будто я для тебя чужая -- ни на двадцатую долю того, что чувствуешь къ Флоренсѣ... но я вѣдь только твоя мать и могу развратить ее со-временемъ!-- и ты упрекаешь меня, и говорить, что я сама виновата.
-- Матушка, матушка, я не упрекаю васъ ни въ чемъ. Зачѣмъ вы говорите объ этихъ вещахъ?
-- Развѣ мнѣ не натурально Говорить о нихъ, когда я вся состою изъ чувствительности и любви, когда я, уязвлена самымъ жестокимъ образомъ отъ каждаго твоего взгляда?
-- Я вовсе не думала огорчать васъ, матушка. Развѣ вы забыли, что было сказано между нами? Оставьте въ покоѣ прошлое.
-- Да, оставить! И благодарность ко мнѣ также оставить, и любовь ко мнѣ... я останусь въ своей комнатѣ, въ глуши, безъ всякаго общества и вниманія, пока ты отъискиваешь себѣ новыхъ родныхъ, о которыхъ заботишься, до-нельзя и которые не имѣютъ на тебя никакихъ, правъ! Ахъ, Боже мой, Эдиѳь, да знаешь ли ты, какъ ты великолѣпно пристроена?
-- Знаю. Перестаньте!..
-- А это джентльменистое созданіе Домби? знаешь ли ты, что ты за нимъ замужемъ, Эдиѳь, и что имѣешь положеніе въ свѣтѣ, и свой экипажъ, и Богъ-знаетъ что еще?
-- Знаю очень-хорошо, матушка.,
-- У тебя было бы все это съ этимъ премилымъ старичкомъ... какъ его звали?-- Грэнджеромъ, еслибъ онъ не умеръ. А кому ты обязана всѣмъ этимъ, Эдиѳь?
-- Вамъ, матушка, вамъ.
-- Такъ обними же и поцалуй меня, дитя. Покажи мнѣ, Эдиѳь, какъ ты чувствуешь, что никогда не слыхала о лучшей мама, чѣмъ я была для тебя... Да не дѣлай изъ меня страшилища, не утомляй и не мучь меня своею неблагодарностью; не то, когда я снова покажусь въ обществѣ, ни одна душа не будетъ узнавать меня, ни даже это ненавистное животное, майоръ Бэгстокъ.
Но по-временамъ, когда Эдиѳь къ ней приближалась, наклоняла свою прекрасную голову, прикладывала свою холодную щеку къ ея щекѣ, мать отодвигалась, какъ-будто пугаясь дочери; съ нею дѣлались припадки дрожи, и она вскрикивала, кто чувствуетъ, какъ мысли ея перепутываются. Иногда старуха умильно упрашивала Эдиѳь сѣсть въ кресла подлѣ ея кровати и смотрѣла на нее -- когда она сидѣла въ угрюмомъ размышленіи -- съ лицомъ, которое казалось, изношеннымъ и страшнымъ, не взирая даже на розовые занавѣсы.
Розовые занавѣсы покраснѣли въ свое время, глядя на тѣлесное исцѣленіе Клеопатры, на ея нарядъ -- юношественный больше чѣмъ когда-нибудь для прикрытія слѣдовъ болѣзни -- на румяна, на зубы, локоны, брильянты, короткіе рукава, и на весь гардеробъ куклы, упавшей передъ зеркаломъ. Они краснѣли иногда, по-временамъ, отъ безсвязности ея рѣчей, сопровождавшихся невиннымъ дѣвическимъ хиканьемъ, отъ случайныхъ отказовъ ея памяти, которые не были подчинены никакой регулярности, но появлялись и исчезали по произволу, какъ-будто въ насмѣшку надъ ея фантастическою особой.
Но никогда не зарумянились они, глядя на перемѣну въ ея обращеніи, мысляхъ и рѣчахъ съ дочерью. Хотя эта дочь бывала часто подъ ихъ розовымъ вліяніемъ, они никогда не видали, чтобъ красота ея освѣтилась улыбкою, или суровое выраженіе смягчилось нѣжностью любви дочериной.