ГЛАВА I.
Робъ-точильщикъ теряетъ свое мѣсто.
Сторона, у желѣзной рѣшетки, отдѣлявшей дворъ отъ улицы, оставя маленькую калитку отпертою, ушелъ, безъ сомнѣнія для того, чтобъ узнать о причинѣ шума на парадной лѣстницѣ. Тихонько приподнявъ защелку, Каркеръ выскочилъ на улицу и потомъ осторожно заперъ за собою калитку.
Терзаемый бѣшенствомъ и досадою, онъ былъ преслѣдуемъ какимъ-то паническимъ страхомъ. Онъ скорѣе готовъ былъ прямо встрѣтить всякую опасность, чѣмъ сойдтись лицомъ-къ-лицу съ человѣкомъ, на котораго, за два часа предъ тѣмъ, не обращалъ никакого вниманія. Послѣ минутнаго безпокойства, онъ въ состояніи былъ съ наглою дерзостью услышать и звукъ его голоса и даже встрѣтить его самого; но когда веденная имъ мина обрушилась на него же, онъ потерялъ всю свою смѣлость и самоувѣренность. Оттолкнутый какъ гадина, разгаданный и осмѣянный, затоптанный въ прахъ женщиною, которой мысли онъ думалъ отравить медленнымъ ядомъ, чтобъ послѣ сдѣлать ее игрушкою своей прихоти, онъ прятался отъ всѣхъ въ униженіи и испугѣ.
Какой-то другой ужасъ, неимѣвшій ничего общаго съ опасеніемъ погони, подобно электрическому удару поразилъ его въ то время, когда онъ крался по улицамъ. Этотъ ужасъ былъ невыразимъ и непонятенъ, подобно ужасу при землетрясеніи, или при порывѣ смерти въ воздухѣ. Каркеръ остановился, какъ-будто для того, чтобъ буря прошла мимо его. Но бури не было, она не проходила, а между тѣмъ оставила за собою томительный ужасъ.
Онъ поднялъ смущенное лицо къ ночному небу, гдѣ звѣзды, полныя спокойствія, сіяли прежнимъ блескомъ, и началъ думать, что ему дѣлать, опасаясь преслѣдованія въ незнакомой странѣ, гдѣ законы могли не принять его подъ свое покровительство, и, не смѣя искать убѣжища въ Италіи или Сициліи, гдѣ въ темныхъ углахъ улицъ ему уже представлялись наемные убійцы, онъ рѣшился возвратиться въ Англію -- Во всякомъ случаѣ, я буду тамъ безопаснѣе. Если не вздумаю встрѣтиться съ этимъ глупцомъ, то тамъ меня будетъ труднѣе отъискать. А если и вздумаю, то всегда найду человѣка, который поможетъ и совѣтомъ и дѣломъ. Меня по-крайней-мѣрѣ не раздавятъ тамъ, какъ мышь.
Онъ прошепталъ имя Эдиѳи и судорожно сжалъ руку. Прокрадываясь въ тѣни массивныхъ зданій, онъ сжалъ зубы, прошепталъ страшное проклятіе на ея голову, и потомъ смотрѣлъ по сторонамъ, какъ-будто-бы вездѣ ее отъискивая. Такимъ образомъ добрался онъ до воротъ трактира. Слуги всѣ спали; по на его звонокъ вышелъ человѣкъ съ фонаремъ, и они вмѣстѣ отправились на почтовый дворъ, чтобъ нанять фаэтонъ до Парижа.
Торгъ продолжался недолго; скоро лошади были уже запряжены. Сказавъ, гдѣ должна встрѣтить его коляска, Каркеръ началъ по прежнему прокрадываться за городъ и вышелъ на большую дорогу, которая, какъ потокъ, блестѣла на темной равнинѣ.
Куда вела она? гдѣ оканчивалась? Онъ недовѣрчиво взглянулъ на окрестность, гдѣ тонкія деревья означали дорогу, и непонятный ужасъ снова овладѣлъ его душою.
Не было вѣтра; не было тѣни въ глубокомъ сумракѣ ночи; не было шума. За нимъ лежалъ городъ, кое-гдѣ блестѣвшій огнями, и звѣзды міра были скрыты шпицами и крышами, едва обозначавшимися на небѣ. Мрачная и глухая пустыня лежала вокругъ него, и городскіе часы только-что пробили два.
Ему казалось, что онъ шелъ уже долго и прошелъ далеко. Онъ часто останавливался и прислушивался., Наконецъ, звонъ почтоваго колокольчика долетѣлъ до ушей его. Колокольчикъ приближался то стихая, то заливаясь громче; послышалось хлопанье бича, и вслѣдъ за тѣмъ почтальйонъ остановилъ возлѣ него четверку лошадей.
-- Кто здѣсь? Это вы, мосьё?
-- Да.
-- Вы долго шли одни въ темнотѣ.
-- Ничего. У всякаго свой вкусъ. Не приказывалъ ли еще кто-нибудь готовить лошадей на почтѣ?
-- Тысячу чертей!.. Извините... Другихъ лошадей? Нѣтъ, никто не приказывалъ.
-- Послушай, любезный. Я очень тороплюсь. Поѣзжай какъ можно скорѣе. Я не жалѣю денегъ. Погоняй!
-- Галло! гопъ! Галло! ги! И лошади понеслись по черной равнинѣ, разметая передъ собою грязь и пыль.
Стукъ и тряска согласовались съ смятеніемъ и несвязностью идей бѣглеца. Все было мрачно извнѣ, все было мрачно въ душѣ его. Предметы мелькали, сливаясь другъ съ другомъ, и потомъ скрывались изъ вида. За деревенскими домиками и палисадниками вдругъ открывалась безграничная пустыня. За измѣнчивыми призраками, мелькнувшими въ его памяти, и тотчасъ исчезнувшими, являлись ужасъ, досада и уничтоженное коварство. По-временамъ, порывъ горнаго воздуха слеталъ на равнину съ вершинъ далекой Юры. Иногда чувство ужаса обнимало его душу и, пролетая, леденило въ немъ кровь.
Отблески фонарей на лошадиныхъ гривахъ и на плащѣ почтальйона, принимавшемъ различныя формы, отвѣчали его мыслямъ. Въ его воображеніи мелькали тѣни знакомыхъ людей, сидѣвшихъ въ своемъ обыкновенномъ положеніи надъ столами и книгами; онъ видѣлъ Эдиѳь и человѣка, отъ котораго бѣжалъ. Звонъ колокольчика и стукъ колёсъ повторяли ему слова, которыя когда-то были сказаны. Время и мѣсто смѣшивались въ его памяти. Я между-тѣмъ дымящіяся лошади бѣшено летѣли впередъ по темной дорогѣ, какъ-будто гонимыя демономъ!
Онъ не могъ остановиться ни на одной мысли. Его не сбывшійся планъ овладѣть прекрасною женщиною, и тѣмъ вознаградить себя за долгое притворство; напрасная измѣна человѣку, который былъ для него добръ и великодушенъ при всей своей гордости; ненависть къ женщинѣ, сорвавшей съ него личину и отмстившей за себя, разные планы мщенія -- все это смѣшивалось въ головѣ его въ какой-то хаосъ. Онъ чувствовалъ, что пока ему еще ни о чемъ невозможно мыслить.
Все, что происходило до второй женитьбы мистера Домби, проснулось въ его памяти. Онъ вспомнилъ, какъ завидовалъ онъ ребенку, какъ завидовалъ дѣвушкѣ, какъ отдалялъ всѣхъ отъ обманутаго имъ человѣка, какъ очертилъ его кругомъ, за который никто не смѣлъ перешагнуть. И не-уже-ли все это было сдѣлано для того только, чтобъ бѣжать теперь, какъ вору, отъ того же самаго человѣка?
Онъ готовъ былъ наложить на себя руки за свою трусость; но мысль о разрушенныхъ планахъ парализировала всѣ его дѣйствія. Питая безсильную ярость къ Эдиѳи, ненавидя и себя и мистера Домби, онъ бѣжалъ по-прежнему, и болѣе ничего не въ состояніи былъ дѣлать.
По-временамъ онъ прислушивался къ стуку колесъ за собою. Въ его воображеніи, стукъ былъ громче и громче. Наконецъ, онъ до того убѣдился въ дѣйствительности погони, что закричалъ почтальйону: стой!
Это слово остановило коляску, лошадей и почтальйона посрединѣ дороги.
-- Чортъ возьми! закричалъ почтальнонъ лѣниво обарачиваясь: что случилось.
-- Слушай! Что это такое?
-- Что?
-- Этотъ шумъ!
-- Стой, разбойникъ! сказалъ почтальйонъ, обращаясь къ лошади.-- Какой шумъ?
-- Позади насъ. Не ѣдетъ ли тамъ другая коляска? Смотри. Что это?
-- Перестанешь ли ты, животное? продолжалъ почтальйонъ, ударяя лошадь, которая кусала другую.-- Тамъ ничего нѣтъ.
-- Ничего?
-- Ничего, кромѣ зари.
-- Мнѣ кажется, ты правъ. Теперь я самъ ничего не слышу. Пошелъ!
Коляска, закрытая отъ лошадей облакомъ пыли, сначала подвигается медленно, потому-что почтальйонъ вынулъ изъ кармана ножикъ и вздумалъ поправить свой кнутъ. Но опять послышалось его гиканье, и лошади бѣшено понеслись впередъ.
Звѣзды начинали блѣднѣть и показался день. Каркеръ, вставъ въ коляскѣ и смотря назадъ, могъ видѣть всю дорогу, по которой ѣхалъ, и убѣдился, что его никто не преслѣдуетъ. Скоро совсѣмъ разсвѣло, и солнце освѣтило виноградники и поля, покрытыя рожью; кое-гдѣ люди поправляли большую дорогу или ѣли свой хлѣбъ. Мало-по-малу начали показываться крестьяне, шедшіе на дневную работу, или на рынокъ, или стоявшіе у дверей бѣдныхъ хижинъ, лѣниво смотря, какъ Каркеръ проѣзжалъ мимо. Потомъ показалась почтовая станція, полу-утонувшая въ грязи, и далѣе, огромный, старинный замокъ, исчерченный зеленымъ мхомъ, отъ нижней террассы до высокихъ башень.
Забравшись въ уголъ коляски, Каркеръ безпрестанно погонялъ лошадей и часто оглядывался назадъ. Стыдъ, досада и страхъ быть встрѣченнымъ не давали ему покоя. Прежній ужасъ, терзавшій его ночью, снова возвратился съ днемъ. Однообразный звонъ колокольчиковъ и топотъ лошадей; однообразіе его безпокойства и безсильнаго гнѣва дѣлали его путешествіе похожимъ на видѣніе, въ которомъ не было ничего дѣйствительнаго, кромѣ его муки.
Въ этомъ видѣніи чудились ему длинныя дороги, доходившія до горизонта, которыя, казалось, никогда невозможно было проѣхать до конца, дурно-вымощенные города, подъ гору и въ гору, гдѣ выглядывали лица изъ мрачныхъ дверей и грязныхъ оконъ, и рогатый скотъ былъ выставленъ на продажу, мосты, церкви, кресты, почтовыя станціи, новыя лошади, запрягаемыя противъ воли, и старыя, настойчиво-упершіяся мордами въ конюшни, маленькія кладбища съ черными крестами, увядшіе вѣнки, и потомъ опять длинныя-длинныя дороги вплоть до измѣнчиваго горизонта.
Ему чудилось утро, полдень и вечеръ, длинныя дороги, оставленныя позади, и новая мостовая, по которой стучали колеса его экипажа. Ему чудилось, что онъ выходилъ, на-скоро съѣдалъ что-нибудь и пилъ вино, которое его не веселило, что онъ шелъ пѣшкомъ, въ толпѣ нищихъ, слѣпыхъ, съ дрожащими вѣками, ведомыхъ старухами, которыя подносили свѣчи къ ихъ лицу, что онъ шелъ въ толпѣ идіотокъ, хромыхъ, разслабленныхъ, что слышалъ ихъ вопли, видѣлъ протянутыя къ нему руки, и, опасаясь встрѣтить своего преслѣдователя, сидѣлъ оглушенный въ углу, и мчался впередъ по безконечной дорогѣ, только изрѣдка оглядываясь назадъ, когда луна выходила изъ-за облаковъ.
Ему казалось, что онъ не спалъ, но дремалъ съ открытыми глазами, и часто вскакивалъ и громко отвѣчалъ на невѣдомый голосъ; ему казалось, что онъ проклиналъ себя за свое бѣгство, проклиналъ себя зато, что далъ ей уйдти, что не встрѣтилъ его лицомъ-къ-лицу; ему казалось, что онъ былъ въ непримиримой враждѣ съ цѣлымъ свѣтомъ, но болѣе всего съ самимъ-собою. Прошедшее и настоящее перемѣшивались въ его памяти. Ему представлялась перемѣна за перемѣной, при прежнемъ однообразіи колокольчиковъ и колесъ, лошадинаго топота и вѣчнаго безпокойства. Ему представлялось, что, не смотря на все, онъ добрался, наконецъ, до Парижа, гдѣ мутная рѣка мирно катилась между двумя шумными потоками движенія и жизни.
Ему смутно чудились мосты, набережныя, безконечныя улицы, винные погреба, водоносы, толпы народа, солдаты, городскія кареты, барабанный бой, пассажи. Однообразіе колесъ, колокольчиковъ и лошадинаго топота исчезло среди всеобщаго шума. Онъ слышалъ, выѣзжая въ другой каретѣ за заставу, какъ затихалъ этотъ шумъ, и какъ началось прежнее однообразіе колокольчиковъ, колесъ, лошадинаго, топота и вѣчнаго безпокойства.
Ему снова представлялся закатъ солнца и наступленіе ночи, опять длинная дорога, и огни въ окнахъ, потомъ заря и восходъ солнца. Онъ какъ-будто снова поднимался на гору, гдѣ повѣялъ на него свѣжій морской вѣтерокъ, и откуда видно было, какъ утреннее солнце играло на вершинахъ далекихъ волнъ. Ему чудилось, что онъ въ гавани, куда съ приливомъ возвращались рыбачьи лодки, и гдѣ женщины и дѣти весело встрѣчали рыбаковъ. Ему представлялись ихъ сѣти и платья, раскинутыя для просушки на солнцѣ, проворные матросы, шумѣвшіе на мачтахъ и рангоутѣ кораблей, и шумъ взволнованнаго моря.
Ему чудилось, что онъ отдалился отъ берега и смотрѣлъ на него съ палубы корабля, между-тѣмъ, какъ туманъ висѣлъ надъ моремъ и земля чуть виднѣлась вдали. Ему чудилась зыбь, плескъ и ропотъ спокойнаго моря, и сѣрая линія впереди, становившаяся яснѣе и выше; скалы, зданія, мельница, церковь съ каждою минутою обозначались явственнѣе. Ему чудилась пристань, гдѣ толпы народа пришли встрѣчать друзей; ему чудилось, что онъ наконецъ въ Англіи.
Въ бреду своемъ, онъ располагалъ уѣхать въ отдаленную деревню и тамъ спокойно ожидать развязки. Онъ вспомнилъ станцію желѣзной дороги, проходившей мимо этого мѣста, и трактиръ, мало-посѣщаемый проѣзжими. Въ немъ онъ рѣшился отдохнуть и успокоиться.
Съ этимъ намѣреніемъ онъ быстро проскользнулъ въ вагонъ, и, завернувшись въ плащь, притворясь спящимъ, былъ унесенъ далеко отъ морскаго берега. Пріѣхавъ на мѣсто, онъ подозрительно осмотрѣлся кругомъ. Одинъ только домъ, недавно выстроенный и окруженный красивымъ садомъ, стоялъ у опушки лѣса, въ нѣсколькихъ миляхъ отъ ближайшаго городка. Здѣсь остановился Каркеръ и, поспѣшно вбѣжавъ въ трактиръ, занялъ наверху двѣ смежныя комнаты, не будучи никѣмъ замѣченъ.
Онъ хотѣлъ успокоиться и взять прежнюю власть надъ собою. Ярость и досада совершенно овладѣли его мыслями, въ которыхъ уже не было ничего опредѣленнаго. Онъ былъ въ какомъ-то оцѣпенѣніи и совершенно упалъ духомъ.
Но какъ-будто по заклятію онъ никогда не долженъ былъ успокоиться; его усталыя чувства не засыпали ни на минуту. Онъ не въ состояніи былъ имѣть на нихъ ни малѣйшаго вліянія, какъ-будто они принадлежали другому человѣку. Поѣздка оставила на нихъ весь хаосъ видѣній. Гордая женщина стояла передъ нимъ съ своимъ мрачнымъ, презрительнымъ взглядомъ, а онъ мчался впередъ, мимо городовъ и деревень, сквозь свѣтъ и тьму, по мостовой и грязи, черезъ горы и долины, измученный однообразіемъ колокольчиковъ и колесъ, топотомъ лошадей и вѣчнымъ безпокойствомъ.
-- Какой ныньче день? спросилъ онъ слугу, накрывавшаго на столъ.
-- Какой день, сударь?
-- Сегодня среда?
-- Среда? Нѣтъ, сударь, сегодня четверкъ.
-- Я забылъ. Который часъ? У меня не заведены часы.
-- Скоро пять часовъ, сударь. Вѣрно долго изволили ѣхать?
-- Да.
-- По желѣзной дорогѣ, сударь?
-- Да.
-- Очень-безпокойно ѣхать, сударь. Я самъ не ѣзжу по желѣзнымъ дорогамъ, и многіе господа не хвалятъ.
-- Много здѣсь бываетъ пріѣзжихъ?
-- Очень-довольно, сударь, теперь никого нѣтъ. Плохія времена, сударь.
Онъ не отвѣчалъ, но, приподнявшись съ софы, на которой лежалъ, сѣлъ и наклонился впередъ, положивъ на колѣно руку и устремивъ въ полъ глаза.
Онъ пилъ много вина послѣ обѣда, но напрасно. Эти искусственныя средства не дали ему сна. Его мысли, сдѣлавшись еще несвязнѣе, увлекали его за собою, какъ преступника, привязаннаго къ ногамъ дикой лошади. Ни минуты покоя, ни минуты забвенія!
Онъ самъ не помнилъ, сколько времени оставался въ одномъ положеніи. Только вздрогнувъ, и въ ужасѣ начавъ прислушиваться, замѣтилъ онъ, что возлѣ него горитъ свѣча.
На этотъ разъ, его не обманывало воображеніе. Огненный демонъ съ громомъ промчался мимо, означая свой путь искрами и дымомъ. Несчастный дрожалъ и тогда, когда затихъ весь этотъ грохотъ, и когда при лунномъ свѣтѣ можно было видѣть, что рельсы желѣзной, дороги совершенно пусты.
Нигдѣ не находя покоя, онъ пошелъ по краю дороги, замѣчая путь машины по дымящейся золѣ. Пройдя съ полчаса по тому направленію, гдѣ она исчезла, онъ поворотилъ назадъ и продолжалъ идти по краю въ противную сторону, съ любопытствомъ смотря на мосты, сигналы, фонари и ожидая, скоро ли промчится другой демонъ.
Земля дрогнула, послышался отдаленный свистъ; тусклый огонь превратился въ два красные глаза, и горящіе угли полетѣли одинъ за другимъ. Грохочущая масса пронеслась мимо; за нею другая, третья...
Онъ стоялъ, схватясь за рѣшетку, и потомъ сталъ ходить взадъ и впередъ по прежнему направленію, смотря на летящія мимо его чудовища. Онъ сталъ ждать у станціи, не остановится ли одно изъ нихъ, и когда одно остановилось, онъ началъ осматривать его тяжелыя колеса и мѣдный передъ, и думалъ о томъ, сколько въ нихъ ужасной силы. Смотря на медленное обращеніе огромныхъ колесъ, онъ съ ужасомъ думалъ, что они могутъ переѣхать и раздавить человѣка!
Разстроенный виномъ и усталостью, онъ возвратился въ свою комнату и бросился на постель, не имѣя надежды заснуть. Онъ лежалъ, прислушиваясь, по чувствовалъ дрожь и сотрясеніе, вставалъ и подходилъ къ окну, чтобъ взглянуть, какъ тусклый огонь превращался въ два красные глаза, какъ яркое пламя роняло за собой горячіе уголья, и какъ мчавшійся исполинъ оставлялъ позади себя слѣдъ искръ и дыма. Потомъ онъ смотрѣлъ по тому направленію, куда намѣревался ѣхать съ разсвѣтомъ, и снова ложился, мучимый прежнимъ видѣніемъ однообразнаго шума колокольчиковъ и колесъ и топота лошадей. Это продолжалось всю ночь. Вмѣсто того, чтобъ принять прежнюю власть надъ собою, онъ болѣе-и-болѣе терялъ ее съ наступленіемъ ночи. Когда показался день, его все-еще мучили прежнія мысли, прошедшее, настоящее и будущее смутно носились передъ нимъ, между-тѣмъ, какъ онъ потерялъ уже способность думать о каждомъ изъ нихъ основательно.
-- Въ которомъ часу могу я отсюда уѣхать? спросилъ онъ у слуги, вошедшаго со свѣчою.
-- Въ четверть пятаго, сударь. Первая машина проходитъ въ четыре часа, не останавливаясь.
Онъ приложилъ руку къ пылающей головѣ и взглянулъ на часы. Было около половины четвертаго.
-- Вы, я думаю, поѣдете одни, сударь. У насъ есть теперь два джентльмена, но они ждутъ машины, идущей въ Лондонъ.
-- Ты, кажется, говорилъ мнѣ, что у васъ никого нѣтъ? сказалъ Каркеръ, обращаясь къ слугѣ съ тѣнью той улыбки, которая прежде являлась на его лицѣ при подозрѣніи или гнѣвѣ.
-- Тогда никого не было, сударь. Два джентльмена пріѣхали сегодня ночью на машинѣ, которая здѣсь останавливается. Прикажете принести воды, сударь?
-- Нѣтъ; унеси отсюда свѣчу. И безъ нея довольно свѣтло.
Бросившись на постель, полураздѣтый, онъ, по уходѣ слуги, снова подошелъ къ окну. Блѣдный свѣтъ утра смѣнялъ ночь, и небо покрывалось красноватымъ блескомъ восходящаго солнца. Онъ смочилъ голову и лицо водою, которая не освѣжила его, поспѣшно набросилъ на себя платье, заплатилъ и вышелъ изъ трактира..
Свѣжій воздухъ пахнулъ на него холодомъ. Взглянувъ на то мѣсто, по которому онъ ходилъ ночью, и на сигнальные фонари, чуть свѣтившіеся при дневномъ свѣтѣ, онъ обратился къ той сторонѣ, откуда восходило солнце, и увидѣлъ его во всей красотѣ и блескѣ.
Какъ знать! смотря на его спокойный и ясный восходъ, которому не мѣшали ни чернота, ни преступленія свѣта, онъ, можетъ-быть, понялъ сердцемъ чувство добродѣтели на землѣ и ея награду на небѣ! Можетъ-быть, въ эту минуту онъ съ сожалѣніемъ и раскаяніемъ вспомнилъ о сестрѣ и братѣ!
А онъ имѣлъ нужду въ раскаяніи. На немъ лежала уже рука смерти. Онъ былъ отдѣленъ отъ живаго міра и быстро приближался къ могилѣ.
Онъ заплатилъ деньги впередъ за проѣздъ до деревни, о которой думалъ прежде, и ходилъ взадъ-и-впередъ, смотря на желѣзные рельсы, на долину и на мостъ, какъ вдругъ, поворотивъ назадъ, сошелся лицомъ-къ-лицу съ человѣкомъ, отъ котораго до-сихъ-поръ бѣгалъ. Глаза ихъ встрѣтились.
Пораженный изумленіемъ, онъ пошатнулся и соскользнулъ на дорогу, но, опомнясь, вскочилъ на ноги и отступилъ къ срединѣ, удаляясь отъ своего преслѣдователя, и дыша часто и прерывисто.
Онъ услышалъ свистъ... другой... увидѣлъ, какъ месть на лицѣ его врага превратилась въ сожалѣніе и ужасъ... вскрикнулъ... осмотрѣлся... увидѣлъ тусклые, красные глаза прямо надъ собою... былъ сбитъ, поднятъ, скрученъ зубчатою мельницею, которая вертѣла его кругомъ, раздробляя членъ за членомъ и потомъ разбрасывая по воздуху изуродованные остатки.
Узнанный путешественникъ, опомнившись отъ обморока, увидѣлъ, что четыре человѣка несли на доскѣ какую-то неподвижную, закрытую массу, а другіе отгоняли собакъ, фыркавшихъ по дорогѣ и лизавшихъ струю крови, смѣшанную съ пепломъ.