ГЛАВА I.
Возмездіе.
Новыя перемѣны произошли въ большомъ домѣ, въ длинной, мрачной улицѣ, гдѣ Флоренса провела свое одинокое дѣтство. Онъ остался по-прежнему большимъ домомъ, огражденнымъ отъ дождя и вѣтра, безъ щелей въ крышѣ, безъ разбитыхъ оконъ, безъ осыпающихся стѣнъ; но онъ все-таки развалина, и изъ него бѣгутъ мыши.
Мистеръ Тоулинсонъ и компанія сначала не обращало вниманія на доходившіе до нихъ нелѣпые слухи. Кухарка сказала, что кредитъ нашъ, слава Богу, не такъ легко "подорвать"; а мистеръ Тоулинсонъ объявилъ, что послѣ этого распустятъ, пожалуй, слухъ, что обанкрутился англійскій банкъ, или что въ Товерѣ продаютъ съ аукціоннаго торга коронные брильянты. Но явились газеты и мистеръ Перчъ, а вслѣдъ за ними явилась мистриссъ Перчъ, чтобы разболтать все на кухнѣ и провести пріятно вечеръ.
Какъ-скоро всѣ убѣдились въ несчастій дома, мистеръ Тоулинсонъ сталъ болѣе всего безпокоиться о томъ, чтобъ банкротство было порядочное -- не менѣе, какъ на сто тысячъ фунтовъ. Самъ мистеръ Перчъ изъявилъ сомнѣніе, чтобы сто тысячь могли покрыть всѣ долги. Женщины, подъ предводительствомъ мистриссъ Перчъ и кухарки, часто повторяли: "сто ты-ся-чь фун-товъ!" съ ужасающимъ самодовольствіемъ, какъ-будто вмѣстѣ съ словами онѣ взвѣшивали деньги. Горничная объявила, смотря на мистера Тоулинсона, что ей хотѣлось бы имѣть сотую долю этой суммы, чтобы отдать ее избранному ею человѣку. Мистеръ Тоулинсонъ, помня старую обиду, сказалъ, что человѣку трудно рѣшиться на что употребить такую сумму, развѣ на усы, и этотъ горькій сарказмъ заставилъ горничную въ слезахъ выйдти изъ кухни.
Но она скоро возвратилась, по убѣжденію кухарки, которая, всегда славясь своимъ сердцемъ, сказала Тоулинсону, что теперь имъ нужно быть вмѣстѣ, потому-что, можетъ-быть, скоро они совсѣмъ разстанутся. Они были въ этомъ домѣ, продолжала кухарка, при похоронахъ, на свадьбѣ, во время бѣгства; пусть же никто не скажетъ, что въ настоящее время они не могли ужиться другъ съ другомъ. Мистриссъ Перчъ чрезвычайно растрогана такою рѣчью и вслухъ замѣчаетъ, что кухарка сущій ангелъ. Мистеръ Тоулинсонъ отвѣчаетъ кухаркѣ, что онъ никогда не отступитъ отъ своихъ прежнихъ чувствъ, и вслѣдъ за тѣмъ уходить и возвращается вмѣстѣ съ горничною, извѣщая всю кухню, что онъ шутилъ, и что онъ, вмѣстѣ съ Анною, поселяется въ зеленной линіи на Оксфордокомъ-Рынки, гдѣ проситъ публику не оставить ихъ своимъ вниманіемъ. Рѣчь его принята съ общимъ восторгомъ.
Въ простонародьи, семейныя несчастія не могутъ обойдтись безъ ѣды. Кухарка приготовляетъ два блюда къ ужину, а мистеръ Тоулинсонъ на тотъ же предметъ чиститъ морскихъ раковъ. Сама мистриссъ Пипчинъ, встревоженная такимъ случаемъ, посылаетъ внизъ за ужиномъ и простъ прислать ей четверть графина вскипяченаго хереса.
За ужиномъ мало говорятъ о мистерѣ Домби. Болѣе всего разсуждаютъ о томъ, давно ли онъ зналъ, что это случится. Кухарка говоритъ: "о! давно уже, повѣрьте мнѣ!" и обращается за подтвержденіемъ къ мистриссъ Перчъ. Нѣкоторые любопытствуютъ знать, что будетъ дѣлать мистеръ Домби и выпутается ли онъ изъ своего положенія. Мистеръ Тоулинсонъ сомнѣвается и намекаетъ на одну изъ лучшихъ богаделень", гдѣ у него будетъ свой маленькій садикъ" прибавляетъ кухарка жалобнымъ тономъ: "и весною будетъ рости цвѣтной горохъ".-- Именно, говорить мистеръ Тоулинсонъ: и гдѣ онъ будетъ однимъ изъ братьевъ чего-нибудь.-- Мы всѣ братья, говоритъ мистриссъ Перчъ, отнимая рюмку отъ рта.-- Исключая сестеръ, говоритъ мистеръ Перчъ.-"Вотъ, какъ падаютъ сильные!" замѣчаетъ кухарка.-- а Гордость всегда наказывается: такъ было и будетъ!" прибавляетъ горничная.
Удивительно, съ какимъ удовольствіемъ они дѣлаютъ эти замѣчанія, и съ какимъ христіанскимъ терпѣніемъ переносятъ общій ударъ. Одна только кухарка нисшаго класса, въ черныхъ чулкахъ, до-сихъ-поръ почти неоткрывавшая рта, нѣсколько разстроиваетъ пріятное положеніе ихъ духа неожиданнымъ вопросомъ: "А что, если намъ не заплатятъ жалованья?"...Все общество на минуту остается безгласнымъ; но кухарка, прежде всѣхъ пришедшая въ себя, обращается къ молодой женщинѣ съ вопросомъ, какъ она смѣетъ оскорблять такимъ безчестнымъ предположеніемъ домъ, гдѣ ее кормятъ, и не-уже-ли кто-нибудь рѣшится отнять у бѣдныхъ слугъ ихъ долю? Если таковы религіозныя мнѣнія Мери Доусъ, съ жаромъ замѣчаетъ кухарка, то я не знаю, чѣмъ это кончится.
Мистеръ Тоулинсонъ также не знаетъ, и молодая кухарка, повидимому, сама ничего не зная, заглушена общимъ голосомъ и покрыта стыдомъ.
Черезъ нѣсколько дней, въ домъ начали являться незнакомые люди и условливаться другъ съ другомъ въ столовой, какъ-будто они тутъ жили. Между ними замѣчателенъ одинъ джентльменъ съ мозаичною арабскою физіономіею и массивною цѣпью у часовъ; онъ свиститъ въ гостиной и, въ ожиданіи другаго джентльмена, съ перомъ и чернилами въ карманѣ, спрашиваетъ мистера Тоулинсона, называя его старымъ пѣтухомъ, не помнитъ ли онъ, какую фигуру имѣли вновѣ пунцовые съ золотомъ обои. Сходбища въ столовой дѣлаются чаще, и каждый джентльменъ какъ-будто носитъ перо и чернила въ карманѣ. Наконецъ, объявляютъ, что будетъ аукціонъ. Набирается еще больше народа, съ перьями и чернилами въ карманахъ, съ толпою помощниковъ, которые тотчасъ начинаютъ стаскивать ковры и постукивать по мёбели, оставляя на лѣстницѣ и въ передней слѣды своихъ грязныхъ ногъ.
Домашній совѣтъ на кухнѣ находится въ полномъ составѣ и отъ нечего-дѣлать занимается ѣдою. Но въ одинъ день ихъ призываютъ къ мистриссъ Пипчипъ, которая обращается къ нимъ съ слѣдующею рѣчью:
-- Вы знаете, что господинъ вашъ находится въ затруднительномъ положеніи? говоритъ мистриссъ Пипчинъ.
Мистеръ Тоулинсонъ, какъ ораторъ, отвѣчаетъ, что обществу извѣстно это несчастіе.
-- Предупреждаю васъ, что каждый долженъ о себѣ позаботиться, продолжала мистриссъ Пипчинъ.
-- И вамъ не худо! вскричалъ рѣзкій голосъ изъ толпы.
-- Это ты, безстыдная? съ досадою сказала гнѣвная Пипчинъ, обращаясь къ кухаркѣ.
-- А если и я? спросила кухарка, выходя впередъ.
-- Такъ убирайтесь, куда хотите,и чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше! Надѣюсь никогда болѣе не увидѣть вашихъ рожъ.
Сказавъ это, мистриссъ Пипчинъ достала холстинный мѣшокъ и аккуратно роздала всѣмъ жалованье.
-- Теперь, кто хочетъ, можетъ идти за всѣ четыре стороны, говоритъ мистриссъ Пипчинъ:-- а кто хочетъ, можетъ остаться здѣсь на нѣкоторое время. Во всякомъ случаѣ, исключая негодную кухарку, которая должна сейчасъ же убраться изъ дома.
-- Она не заставитъ себя просить, отвѣчаетъ кухарка.-- Прощайте, мистриссъ Пипчинъ; жаль, что на прощанье не могу похвалить вашей наружности.
-- Вонъ отсюда! кричитъ мистриссъ Пипчинъ, топнувъ ногою.
Кухарка выходитъ съ чувствомъ собственнаго достоинства, къ досадѣ мистриссъ Пипчинъ, и вслѣдъ за нею вся честная компанія отправляется на кухню.
Здѣсь мистеръ Тоулинсонъ говоритъ, что, во-первыхъ, онъ предлагаетъ закусить, а послѣ закуски предложить мнѣніе, которое, вѣроятно, всѣ найдутъ приличнымъ ихъ настоящему положенію. Когда закуска была подана и очень-дружно уничтожена, мистеръ Тоулинсонъ предложилъ такое мнѣніе: что кухарка отходитъ, и что если мы не будемъ вѣрными другъ другу, то никто не будетъ вѣренъ намъ; что всѣ они долгое время жили въ этомъ домѣ и всегда старались жить въ общемъ согласіи. (При этомъ растроганная кухарка говоритъ: "слушайте! слушайте!", а мистриссъ Перчъ, набивъ полный ротъ, проливаетъ слезы.) Онъ полагаетъ, что въ настоящее время, когда отходитъ одна, должны отойдти и всѣ. Горничная удивляется такому благородному чувству и поддерживаетъ мистера Тоулинсона. Кухарка говоритъ, что она чувствуетъ всю справедливость такого поступка и надѣется, что это дѣлается не собственно для нея, но по чувству долга. Мистеръ Тоулинсонъ отвѣчаетъ, что они дѣлаютъ это дѣйствительно по чувству долга, и что теперь онъ можетъ открыто сказать, что не считаетъ приличнымъ оставаться въ домѣ, гдѣ начались торги и тому подобныя вещи. Горничная вполнѣ соглашается съ Тоулинсономъ и въ подтвержденіе разсказываетъ, какъ одинъ незнакомый джентльменъ хотѣлъ поцаловать ее на лѣстницѣ. Тутъ мистеръ Тоулинсонъ вскакиваетъ со стула, чтобъ отъискать и наказать обидчика; но дамы удерживаютъ его и стараются успокоить, говоря, что всего благоразумнѣе будетъ оставить домъ, гдѣ происходятъ такія неблагопристойности. Мистриссъ Перчъ, представляя это дѣло въ новомъ свѣтѣ, утверждаетъ, что имъ невозможно деликатнѣе поступить съ мистеромъ Домби, запершимся въ своей комнатѣ, какъ ускоривъ свой отъѣздъ. "Какъ будетъ для него тягостно" говоритъ добрая женщина: "встрѣтиться съ бѣдными слугами, которыхъ онъ до-сихъ-поръ обманывалъ, заставляя ихъ думать, что онъ очень-богатъ!" Кухарка совершенно поражена этимъ доводомъ, который мистриссъ Перчъ подтверждаетъ нѣсколькими избранными аксіомами. Оказывается несомнѣннымъ, что имъ нужно всѣмъ разойдтись. Уложили сундуки, привели извощиковъ, и къ сумеркамъ изъ всей компаніи не осталось ни одного человѣка.
Домъ, всею своею огромностью, стоитъ въ мрачной улицѣ; но онъ уже сдѣлался развалиною, и изъ него бѣгутъ мыши.
Джентльмены съ перьями и чернилами составляютъ опись вещамъ, садясь на такія вещи, которыя сдѣланы совсѣмъ не для того, чтобъ на нихъ сидѣли, и закусывая на такой посудѣ, которая устроена совсѣмъ не для ѣды, и какъ-будто находя особенное удовольствіе, дѣлая странное употребленіе изъ дорогихъ предметовъ. Вездѣ видна странная смѣсь. Тюфяки и постели валяются въ столовой; стекло и фарфоръ попали въ оранжереи; столовый сервизъ наваленъ на диванъ въ гостиной, и на мраморныхъ каминахъ валяется разный хламъ съ лѣстницъ. Наконецъ, попона съ печатнымъ объявленіемъ на ней виситъ съ балкона, а такое же объявленіе виситъ по обѣимъ сторонамъ дверей.
Въ улицу со всѣхъ сторонъ съѣзжаются экипажи. Толпы ободранныхъ вампировъ, жидовъ и христіанъ, разбрелись по дому, постукивая по богатымъ зеркаламъ, по клавишамъ великолѣпнаго рояля, пачкая картины грязными пальцами, дыша на клинки лучшихъ столовыхъ ножей, пробуя софы и кресла кулаками, тормоша пуховики, открывая и затворяя всѣ коммоды, взвѣшивая серебряныя ложки и вилки, разсматривая каждую нить полотна и суконъ и переворачивая все вверхъ дномъ. Въ цѣломъ домъ не осталось ни одного нетронутаго угла. Грязные незнакомые люди съ такимъ же любопытствомъ разсматриваютъ кухонную посуду, какъ и щегольской гардеробъ. Толстяки, въ истертыхъ шляпахъ на головъ, выглядываютъ изъ оконъ спальни и шутятъ съ друзьями на улицъ. Люди основательные и разсчетливые располагаются съ росписью въ гостиныхъ и карандашомъ дѣлаютъ отмѣтки. Два ростовщика поднимаются даже по лѣстницѣ, устроенной для спасенія при пожарѣ, и съ крыши любуются окрестною панорамою. Эта суматоха продолжается нѣсколько дней.
Въ лучшей гостиной, на прекрасныхъ полированныхъ столахъ краснаго дерева съ точеными ножками, устроена каѳедра аукціонера, и толпы оборванныхъ вампировъ, жидовъ и христіанъ, грязныхъ незнакомыхъ людей и толстяковъ въ истертыхъ шляпахъ, толпятся около нея и начинаютъ торги. Въ комнатахъ жаръ, шумъ и пыль, и надъ всѣмъ этимъ голова и плечи, голосъ и молотокъ неутомимаго акціонера. Вещи продаются однѣ за другими. Иногда являются шутки и общій шумъ. Это продолжается цѣлые четыре дня. Продается лучшая, новѣйшая домашняя мебель.
Вслѣдъ за красивыми экипажами являются возы и ваггоны и цѣлая толпа носильщиковъ. Цѣлый день люди таскаютъ разную мебель въ кабріолеты, возы и ваггоны. Кроватку маленькаго Поля увозятъ на одноколкѣ. Вывозъ изъ дома лучшей, новѣйшей домашней мебели продолжается почти цѣлую недѣлю.
Наконецъ, все замолкло. Въ домѣ не осталось ничего, кромѣ разбросанныхъ листковъ каталоговъ, пучковъ соломы и сѣна и баттареи оловянныхъ горшковъ за дверьми передней. Оцѣнщики, собравъ свои матеріалы, уходятъ. Одинъ изъ джентльменовъ, пришедшихъ съ перомъ и чернилами, въ послѣдній разъ обходитъ со вниманіемъ весь домъ, приклеивая къ окнамъ объявленіе о его продажѣ. Наконецъ, уходить и онъ. Болѣе не остается никого. Домъ стоитъ какъ развалина, и изъ него бѣгутъ мыши.
Комната, занимаемая мистриссъ Пипчинъ, равно какъ и та часть дома, гдѣ спущены шторы, избѣгли всеобщаго опустошенія. Мистриссъ Пипчинъ во все это время оставалась хладнокровною и суровою, и только изрѣдка выходила изъ своей комнаты, чтобъ взглянуть, какъ выносятъ вещи, или прицѣниться къ какому-нибудь покойному креслу. Покойное кресло осталось за мистриссъ Пипчинъ, и она сидѣла уже на своей новой собственности, когда явилась мистриссъ Чиккъ.
-- Каковъ мой братецъ, мистриссъ Пипчинъ? спрашиваетъ мистриссъ Чиккъ.
-- Чортъ его знаетъ, отвѣчаетъ мистриссъ Пипчинъ.-- Онъ никогда не удостоиваетъ меня чести говорить со мною. Ему поставлено ѣсть и пить въ смежной комнатъ, и когда тамъ никого не бываетъ, онъ приходитъ нъстъ. Меня нбчего спрашивать. Я о немъ столько же знаю, какъ человѣкъ съ юга, который обжогъ себѣ ротъ, ѣвши холодную похлебку.
-- Но что же это такое? вскрикиваетъ мистриссъ Чиккъ.-- Долго ли это будетъ продолжаться? Если братецъ не сдѣлаетъ усилія, что съ нимъ будетъ, мистриссъ Пипчинъ? Кажется, онъ могъ видѣть, что произошло Noтѣ-того, что онъ не хотѣлъ сдѣлать усилія.
-- Вотъ еще! говоритъ мистриссъ Пипчинъ, потирая носъ.-- Есть "чемъ безпокоиться. Дѣло бывалое. Людямъ и прежде приходилось испытывать несчастія и разставаться съ мёбелью. Не далъе, какъ мнѣ!
-- Братъ мой, глубокомысленно продолжаетъ мистриссъ Чиккъ: -- такой удивительный, такой странный человѣкъ. Страннѣе его я еще никого не видала. Повѣритъ ли кто-нибудь, что, получивъ извѣстіе о замужствѣ и отъѣздѣ своей негодной дочери, онъ обратился ко мнѣ съ подозрѣніемъ, будто она у меня въ домѣ.-- Каково это? И повѣритъ ли кто-нибудь, что когда я сказала ему: "Поль, можетъ-быть, я и глупая женщина, но мнѣ не понятно, отъчего твои дѣла пришли въ такое разстройство", онъ бросился ко мнѣ, и сказалъ, чтобъ безъ его просьбы я никогда къ нему не ходила! Каково это?
-- Какъ жаль, что онъ не принимался за рудники! замѣчаетъ мистриссъ Пипчинъ.-- Они бы смягчили его характеръ.
-- Чѣмъ же все это кончится? продолжаетъ мистриссъ Чиккъ, не слушая замѣчаній мистриссъ Пипчинъ.-- Я очень бы желала это знать. Что онъ думаетъ предпринять? Ему необходимо дѣйствовать. Нечего сидѣть, запершись въ своихъ комнатахъ. Дѣло само собою не пріидетъ къ нему. Онъ долженъ идти за дѣломъ. Зачѣмъ же онъ не идетъ? Онъ всегда былъ дѣловымъ человѣкомъ и знаетъ, куда идти. Конечно. Почему же онъ не идетъ?
Приведя такіе сильные доводы, мистриссъ Чиккъ нѣсколько минутъ остается безмолвною.
-- Сверхъ-того, продолжаетъ она:-- къ-чему онъ сидитъ запершись при такихъ непріятныхъ обстоятельствахъ? Не-уже-ли ему некуда идти? Онъ могъ бы прійдти къ намъ. Онъ знаетъ, что у насъ онъ какъ дома. Мистеръ Чиккъ только объ этомъ и говоритъ, да и я говорила ему своимъ языкомъ: "не думай, Поль, что такіе близкіе родные, какъ мы, измѣнятся отъ разстройства твоихъ дѣлъ". Мы не похожи на другихъ людей! Но онъ не трогается съ мѣста. Ну, что, если домъ отдадутъ въ наемъ? Что онъ тогда сдѣлаетъ? Ему нельзя будетъ здѣсь оставаться. Его выгонятъ поневолѣ. Зачѣмъ же не убраться заранѣе? Тутъ нельзя не подумать, чѣмъ все это кончится?
-- Что касается собственно до меня, то я знаю, чѣмъ это кончится, отвѣчаетъ мистриссъ Пипчинъ:-- и этого съ меня довольно. Я скоро совсѣмъ отсюда уѣду.
-- Что жь! я не осуждаю васъ, замѣтила мистриссъ Чиккъ.
-- Это для меня совершенно все равно, язвительно замѣчаетъ мистриссъ Пипчинъ.-- Я уѣзжаю во всякомъ случаѣ. Я не могу здѣсь оставаться. Я умру раньше недѣли. Вчера мнѣ пришлось самой готовить для себя котлеты, а я къ этому не привыкла. Мое слабое сложеніе не въ-состояніи всего переносить. Въ Брайтонѣ у меня есть родные, къ которымъ я уже писала о своемъ пріѣздѣ.
-- Говорили ли вы объ этомъ моему брату? спрашиваетъ мистриссъ Чиккъ.
-- Какъ же! скоро до него доберешься! вскричала мистриссъ Пипчинъ.-- Вчера, однако, я сказала ему, что мнѣ здѣсь нечего дѣлать, и что не лучше ли послать за мистриссъ Ричардсъ. Онъ проворчалъ что-то въ родѣ согласія, и я послала за нею. Вздумалъ ворчать! Будь онъ моимъ мужемъ, онъ, можетъ-быть, и имѣлъ бы на то причины; но теперь это нестерпимо!
Сказавъ это, мистриссъ Пипчинъ, извлекшая столько твердости и добродѣтели изъ глубины перувіанскихъ рудниковъ, встала съ своей мягкой собственности, чтобъ проводить до дверей мистриссъ Чиккъ. Мистриссъ Чиккъ, до конца оплакивая странный характеръ своего брата, ушла, вполнѣ довольная собою.
Въ сумерки, мистеръ Тудль, освободясь отъ работъ, пріѣзжаетъ съ Полли и сундукомъ, и съ звонкимъ поцалуемъ оставляетъ ихъ въ передней опустѣлаго дома.
-- Повѣришь ли, Полли, говоритъ мистеръ Тудль: -- что только за прошедшее добро я позволилъ тебѣ сюда пріѣхать. Я теперь имѣю хорошее мѣсто о ни въ чемъ не нуждаюсь. Но сдѣланнаго намъ добра никогда не должно забывать, Полли. Твое же лицо разгонитъ всякую печаль. Дай мнѣ за это еще разъ поцаловать его. Ты хочешь сдѣлать доброе дѣло, Полли, и я даю тебѣ полную волю. Доброй ночи, Полли!
Мистриссъ Пипчинъ, въ черномъ бомбазиновомъ платьѣ, въ черной шляпкѣ и шали, ожидаетъ только почтовой кареты въ Брайтонъ. Вещи ея уложены, и кресло (бывшее любимымъ кресломъ мистера Домби) стоитъ у дверей.
Наконецъ, карета является. Вещи мистриссъ Пипчинъ, вмѣстѣ съ ихъ достопочтенною владѣтельницею, помѣщаются въ карету. Въ сѣрыхъ глазахъ мистриссъ Пипчинъ видна какая-то змѣиная усмѣшка, когда она, уѣзжая, поправляетъ свое бомбазиновое платье.
Домъ сталъ такою развалиною, что въ немъ не осталось на одной мыши.
Но Полли не долго оставалась одна въ опустѣломъ домѣ. Ночью, она сидѣла за работою въ комнатъ ключницы, стараясь позабыть всю исторію этого дома, какъ вдругъ раздался ударъ въ дверь, и такъ сильно, какъ только онъ могъ отдаться въ такомъ опустѣломъ мѣстѣ. Полли поспѣшно отворила и ввела къ себѣ даму въ закрытой черной шляпкѣ. Это миссъ Токсъ, и глаза у миссъ Токсъ красны.
-- О, Полли! говоритъ миссъ Токсъ:-- какъ только я опомнилась, получивъ твое письмо, я тотчасъ же поспѣшила за тобою. Здѣсь нѣтъ никого, кромѣ тебѣ?
-- Ни души, отвѣчаетъ Полли.
-- Видѣла ли ты его?
-- Нотъ, его уже давно никто не видитъ. Мнѣ сказали, что онъ совсѣмъ не выходитъ изъ своей комнаты.
-- Не болѣнъ ли онъ? спрашиваетъ миссъ Токсъ.
-- Мнѣ кажется, онъ болѣнъ душевно, отвѣчаетъ Полли. Ему тяжело теперь, бѣдняжкѣ!
Миссъ Токсъ такъ растрогана, что едва въ состояніи говоритъ. Она не ребенокъ;- но въ то же время сердце ея не охладѣло отъ лѣтъ и безбрачной жизни. Въ этомъ сердцѣ есть нѣжность, состраданіе и участіе. Подъ замочкомъ съ рыбьимъ глазомъ миссъ Токсъ носитъ лучшія качества, чѣмъ другіе подъ болѣе-затѣйливою наружностью.
Просидѣвъ довольно-долгое время, миссъ Токсъ отправляется домой, а Полли, съ свѣчою въ рукѣ, провожаетъ ее до самой улицы и неохотно возвращается въ опустѣлый домъ, чтобъ броситься въ постель. Поутру, Полли ставитъ въ одну изъ мрачныхъ комнатъ все то, что ей приказано приготовлять ежедневно, и потомъ уходить и не возвращается до слѣдующаго утра. Въ той комнатѣ есть колокольчики, которые никогда не звонятъ, и хотя Полли слышитъ иногда чьи-то шаги, по никто не выходитъ изъ комнаты.
Миссъ Токсъ возвращается рано поутру. Она мало-по-малу переноситъ сюда, въ своей маленькой сумкѣ, разные запасы, оставшіеся послѣ умершаго владѣтеля напудренной головы и косы. Она носитъ въ бумагѣ куски холоднаго кушанья, бараньи языки, дичь для своего обѣда, и, раздѣляя все это съ Полли, проводитъ большую часть своего времени въ разрушенномъ домѣ, изъ котораго бѣжали мыши. При малѣйшемъ шумѣ, миссъ Токсъ вздрагиваетъ и прячется какъ преступница; она хочетъ, чтобъ никто не зналъ, что она осталась вѣрною человѣку, которому всегда удивлялась.
Это обстоятельство извѣстно, однако, майору. Майоръ, изъ любопытства, поручилъ своему вѣрному слугѣ надсматривать за домомъ, и узнавать, что будетъ съ Домби. Слуга донесъ о вѣрности миссъ Токсъ, и тѣмъ чуть не уморилъ майора со смѣху. Съ этого часа онъ посинѣлъ еще болѣе и безпрестанно шепчетъ себѣ подъ носъ:-- Чортъ возьми, сэръ, эта женщина природная дура!
А разорившійся человѣкъ? Какъ онъ проводитъ время?
"Пусть онъ вспомнитъ это, здѣсь въ комнатѣ, въ предстоящіе годы. Дождь, падающій на крышу, вѣтеръ, уныло свистящій за дверью, могутъ имѣть даръ предсказанія. Пусть онъ вспомнитъ это, здѣсь въ комнатѣ, въ предстоящіе годы!"
Онъ помнилъ это: И въ безсонную ночь, и въ мучительный день, и при блѣдной зарѣ, онъ все объ этомъ думалъ, съ грустью, съ раскаяніемъ, съ тоскою! "Папенька, скажите мнѣ что-нибудь, милый папенька". Онъ снова слышалъ эти слова, снова видѣлъ это лицо. Онъ видѣлъ, какъ оно упало на дрожащія руки -- и слышалъ долгій, пронзительный крикъ...
Онъ упалъ, чтобъ болѣе уже не вставать никогда. Для ночи его свѣтскаго паденія на завтра уже не было солнца; для пятна его семейнаго позора уже не было очищенія; ничто, благодаря Бога, не могло возвратить къ жизни его умершаго ребенка. Но его душу болѣе всего терзало то, что онъ не могъ уже исправить прошедшаго, на которое, вмѣсто благословеній, со всѣхъ сторонъ сыпались одни проклятія.
О, онъ помнилъ это! Дождь, падавшій на крышу; вѣтеръ, уныло свистѣвшій за дверью, имѣли даръ предсказанія въ своемъ меланхолическомъ шумѣ. Онъ зналъ теперь, что онъ сдѣлалъ; онъ зналъ теперь, что самъ навлекъ на свою голову несчастія, которыя такъ низко склонили ее. Онъ зналъ теперь, каково быть нелюбимымъ и отверженнымъ, каково убить послѣднюю любовь въ невинномъ сердцѣ дочери!
Онъ вспомнилъ, какова она была въ тотъ вечеръ, когда онъ пріѣхалъ домой съ своею невѣстою. Онъ вспомнилъ, какова она была при всѣхъ переворотахъ покинутаго, дома. Онъ вспомнилъ теперь, что изъ всего его окружавшаго, не измѣнялась только она одна. Сынъ его обратился въ прахъ, его гордая жена сдѣлалась отверженною женщиною, его другъ и льстецъ оказался подлѣйшимъ изъ негодяевъ, его богатства исчезли, даже самыя стѣны смотрѣли на него, какъ на чужаго. Одна она по-прежнему обращала къ нему свой кроткій и нѣжный взглядъ. Она никогда для него не измѣнялась, какъ и онъ для нея -- и она погибла!
А между-тѣмъ, какъ въ его мысляхъ, одни за другими мелькали -- сынъ, жена, другъ, богатство -- туманъ, сквозь который онъ смотрѣлъ на свою дочь, разсѣвался и показывалъ ее во всемъ ея самоотверженіи. О, не лучше ли было бы, еслибъ онъ любилъ ее, какъ любилъ сына, и потерялъ бы ее, и схоронилъ бы ихъ въ одну могилу!
При своей гордости -- онъ все еще былъ гордъ -- онъ свободно разстался съ покинувшимъ его свѣтомъ. Онъ стряхнулъ съ себя отпадавшій отъ него свѣтъ. Потому ли, что онъ видѣлъ на лицѣ его сожалѣніе, или равнодушіе, онъ старался избѣгать его. Онъ ни съ кѣмъ не въ состояніи былъ переносить своихъ несчастій, кромѣ дочери, которую отогналъ прочь. Онъ самъ не зналъ, что бы онъ сказалъ ей, и какое бы могъ получить отъ нея утѣшеніе: но былъ убѣжденъ, что она никогда бы его не покинула. Онъ зналъ, что теперь она любила бы его болѣе, чѣмъ во всякое другое время; онъ былъ столько же увѣренъ въ ея ангельскомъ характерѣ, какъ въ голубомъ небѣ надъ собою, и эти мысли съ каждымъ часомъ болѣе и болѣе овладѣвали его душою.
Онѣ начались съ полученіемъ письма ея молодаго мужа и съ извѣстіемъ, что она уѣхала. И при всемъ томъ, его гордость еще была такъ велика, что, услышавъ ея голосъ въ смежной комнатѣ, онъ не вышелъ бы къ ней на встрѣчу. Еслибъ онъ увидѣлъ ее на улицѣ, и она бы только бросила на него свой кроткій взглядъ, онъ прошелъ бы мимо, съ холоднымъ, неумолимымъ лицомъ, хотя сердце его разрывалось бы на часто. Гнѣвъ на ея замужство и на Валтера прошелъ уже совершенно. Онъ думалъ только о томъ, что могло быть, и чего не было. Настоящее оканчивалось тѣмъ, что она погибла, а онъ сокрушенъ отчаяніемъ и тоскою.
Онъ почувствовалъ теперь, что у него было двое дѣтей, которыя родились въ этомъ домѣ, и что между имъ и пустыми, голыми стѣнами была печальная связь, которую трудно было разорвать, потому-что она напоминала о двойномъ дѣтствѣ и двойной потерѣ. Онъ рѣшился выѣхать изъ дома, самъ не зная куда, когда эти мысли въ первый разъ запали къ нему въ грудь; по остался еще на одну ночь, чтобъ пройдтись по комнатамъ.
Въ глухую ночь вышелъ онъ изъ своего уединенія и со свѣчою въ рукѣ тихонько поднялся по лѣстницѣ. Его поразили знакомые слѣды, и онъ вспомнилъ, что гдѣ-нибудь на свѣтѣ есть женщина, которая, прислушиваясь у его дверей во время его болѣзни, оставила ихъ на лѣстницѣ. Онъ опустилъ голову и заплакалъ.
Ему чудилась ея легкая походка. Наверху, въ его воображеніи, мелькнулъ дѣтскій образъ, который, напѣвая, песъ на рукахъ ребенка. Чрезъ нѣсколько минутъ, дѣвушка какъ-будто остановилась, притаивъ дыханіе; свѣтлые волосы падали кудрями на заплаканное лицо, обращавшее къ нему безпокойный взглядъ...
Онъ пошелъ по комнатамъ, когда-то великолѣпнымъ, теперь опустѣлымъ и измѣнившимся даже въ величинѣ и формѣ. Тутъ также были слѣды, и тѣ же мысли стало терзать и безпокоить его. Онъ началъ бояться за свой разсудокъ, потому-что мысли теряли свою связь и принимали неясныя формы.
Онъ ее помнилъ хорошенько, въ которой изъ этихъ комнатъ жила его дочь, оставаясь при немъ одна. Онъ радъ быль скорѣй уйдти отсюда, и подняться выше, гдѣ многое напоминало ему надменную жену, ложнаго слугу и друга, и его ложную гордость; но теперь онъ оставилъ ихъ безъ вниманія, и только съ грустью и отчаяніемъ думалъ о своихъ дѣтяхъ.
Вездѣ эти слѣды! Они не оставили въ покоѣ даже старой комнаты, гдѣ стояла маленькая кровать. Онъ едва могъ отъискать чистое мѣсто на полу, чтобъ броситься на него и, прислонясь къ стѣнѣ, дать полную свободу слезамъ. Въ былое время, онъ пролилъ въ этой комнатѣ столько слезъ, что здѣсь онъ менѣе стыдился своей слабости, чѣмъ въ другомъ мѣстѣ. Здѣсь, на голыхъ доскахъ, въ глубинѣ ночи, плакалъ гордый человѣкъ, гордый даже и въ несчастій, который всталъ бы и отвернулся, встрѣтя привѣтливое лицо или протянутую руку.
Съ разсвѣтомъ, онъ опять заперся въ своихъ комнатахъ. Онъ хотѣлъ уѣхать въ этотъ день, но ему все еще жаль было оставить домъ, съ которымъ такъ связывало его прошедшее. Онъ уѣдетъ завтра. Наступило завтра. Онъ уѣдетъ завтра. Каждую ночь, никѣмъ не замѣчаемый, онъ выходилъ и, какъ призракъ, блуждалъ по опустѣлому дому. Каждое утро, прислонясь къ окну, думалъ онъ о потерѣ двухъ дѣтей своихъ. Въ его мысляхъ, они сдѣлались неразлучны. О, еслибъ ранѣе онъ могъ соединить ихъ своею любовью!
Онъ уже привыкъ къ душевнымъ волненіямъ и безпокойствамъ еще до своихъ послѣднихъ страданій. Наконецъ, онъ началъ думать, что ему можно не уѣзжать совсѣмъ. Онъ могъ еще отдать то, что ему оставило кредиторы, и оставить только узелъ, связывавшій его съ опустѣвшимъ домомъ...
Вокругъ него шумѣлъ и суетился свѣтъ, который не могъ оставаться спокойнымъ. Это терзало бѣднаго страдальца. Предметы стали принимать въ его глазахъ тусклый и неясный цвѣтъ. Домби и Сынъ уже не существовалъ, какъ не существовали его дѣти.
Онъ думалъ объ этомъ цѣлый день и, задумчиво сидя въ своемъ креслѣ, видѣлъ противъ себя, въ зеркалѣ, слѣдующую картину:
Жалкое, исхудавшее подобіе самого-себя, сидѣвшее сгорбясь надъ пустымъ каминомъ. Оно то поднимало голову, разсматривая морщины на своемъ лицѣ, то снова опускало ее и задумывалось. То вставало оно и прохаживалось; то выходило въ другую комнату и возвращалось, держа у груди какую-то вещь, взятую съ уборнаго столика; то смотрѣло оно на дверь и о чемъ-то думало.
-- Тсс! Что это?
Онъ думалъ о томъ, что прошло бы много времени прежде, чѣмъ кровь, вытекавшая здѣсь, дотекла бы до передней. Струя подвигалась бы впередъ такъ лѣниво и медленно, то останавливаясь, то измѣняя свое направленіе, что по ней отчаянно-раненнаго человѣка нашли бы умершимъ или умирающимъ. Долго думая объ этомъ, онъ опять всталъ, и ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ, держа руку на груди. Онъ случайно взглянулъ на нее и замѣтилъ, какъ дрожала эта рука.
Онъ снова сѣлъ, устремивъ глаза на опустѣвшій каминъ, не замѣчая, что свѣтлый лучъ солнца прокрался въ комнату. Онъ сидѣлъ, ни о чемъ не думая. Вдругъ онъ вскочилъ, и рука что-то судорожно сжала на груди. Его остановилъ крикъ, дикій, пронзительный, радостный крикъ, и передъ собою на колѣнахъ онъ увидѣлъ дочь свою.
Она стояла передъ нимъ, сложивъ руки; она умоляла его о прощеніи; она говорила, что безъ него она никогда не будетъ счастлива.
Но онъ не измѣнялся. Никакія блага не заставили бы его измѣниться.
-- О, не смотрите на меня такъ строго! Я никогда не хотѣла покидать васъ; я ушла, потому-что была испугана и не могла ни о чемъ думать. Папенька, Я измѣнилась. Я раскаяваюсь, я знаю свой проступокъ; я лучше знаю свои обязанности. Не отвергайте меня, или я умру!
Казалось, онъ колебался. Онъ чувствовалъ, какъ она обвилась руками около его шеи, какъ она цаловала его, какъ прильнула лицомъ къ его лицу, какъ положила его голову къ себѣ на грудь и прижала къ растерзанному имъ сердцу...
-- Папенька, я мать. У меня есть ребенокъ, который скоро назоветъ Валтера тѣмъ же именемъ, которымъ я называю васъ. Когда онъ родился, и когда я узнала, какъ люблю его, я поняла, что сдѣлала, оставя васъ. Простите мнѣ, милый папенька, и благословите меня и моего ребенка!
Онъ исполнилъ бы ея просьбу, еслибъ могъ. Онъ хотѣлъ поднять руки, чтобъ умолять ее о прощеніи, но она схватила и опустила ихъ внизъ.
-- Сынъ мой родился въ морѣ, папенька. Я просила Бога пощадить меня, чтобъ я могла возвратиться домой. Съ корабля я пришла прямо къ вамъ. Мы никогда болѣе не разстанемся съ вами!
Голова его, покрытая сѣдинами, была обвита ея рукою; онъ плакалъ, припоминая, что голова его никогда еще такъ не покоилась.
-- Вы поѣдете къ намъ вмѣстѣ со мною, папенька, и увидите моего сына. Его зовутъ Полемъ, папенька. Мнѣ кажется, онъ похожъ...
Слезы остановили ее.
-- Папенька, для моего сына, для имени, которое мы ему дали, для меня, простите Валтера! Онъ такъ добръ и нѣженъ ко мнѣ. Съ нимъ я такъ счастлива. Одна я виновата, что имъ женился на мнѣ. Я такъ любила его!
Она прильнула къ нему еще ближе и говорила съ возрастающимъ одушевленіемъ:
-- Это мое сокровище, папенька. Я готова умереть за него. Онъ будетъ вмѣстѣ со мною любить и почитать васъ. Мы скажемъ ему, что у васъ также былъ сынъ, называвшійся его именемъ, сынъ, о которомъ вы столько грустили; что онъ на небѣ, гдѣ мы когда-нибудь всѣ его увидимъ. Поцалуйте меня, папенька, въ знакъ того, что вы примиряетесь съ Валтеромъ, съ отцомъ ребенка, который прислалъ меня къ вамъ!
Она припала къ нему въ слезахъ, и старикъ, поцаловавъ се въ губы, поднялъ глаза къ небу и сказалъ: "Боже мой, прости мнѣ; я давно ищу этого!"
И онъ снова опустилъ голову, лаская дочь, и долго-долго они оставались въ объятіяхъ другъ друга.
Онъ одѣлся и вышелъ вслѣдъ за нею, съ робкимъ повиновеніемъ ребенка. Съ трепетомъ заглянувъ въ комнату, гдѣ онъ такъ долго былъ запертъ, онъ поспѣшно прошелъ мимо. Флоренса, не сводя съ него глазъ, нѣжно обнявъ его, довела его до кареты и увезла съ собою.
Миссъ Токсъ и Полли вышли изъ своего заключенія со слезами на глазахъ. Онѣ бережно уложили его платье и книги, отослали ихъ къ Флоренсѣ и потомъ выпили послѣднюю чашку чаю въ опустѣломъ домѣ.
-- Итакъ, Домби и Сынъ, какъ я уже однажды замѣтила, оказался дочерью, сказала миссъ Токсъ.
-- И прекрасною дочерью! вскричала Полли.
-- Правда твоя, Полли, сказала миссъ Токсъ.-- Ты добрая женщина, и прежде меня была ея другомъ. Робинъ!
Съ этимъ именемъ миссъ Токсъ обратилась къ круглолицому молодому человѣку, равнодушно сидѣвшему въ отдаленномъ углу. Оказалось, что это былъ Точильщикъ.
-- Робинъ, сказала миссъ Токсъ: -- я только-что сказала твоей матери, что она добрая женщина.
-- Правда ваша, миссъ, проворчалъ Точильщикъ съ нѣкоторымъ чувствомъ.
-- При этомъ случаѣ, продолжала миссъ Токсъ:-- я желала бы, чтобъ, поступивъ ко мнѣ въ услуженіе, ты помнилъ, что у тебя добрая мать, и старался быть ей утѣшеніемъ.
-- Клянусь честью, миссъ, отвѣчалъ Точильщикъ:-- я многое испыталъ, и теперь принялъ твердое намѣреніе исправиться.
Миссъ Токсъ, надѣвъ платокъ и шляпку, вышла вмѣстѣ съ Полли и Точильщикомъ, на котораго не могла нарадоваться мать. Полли потушила свѣчу, заперла ворота и поспѣшила домой, заранѣе зная, какъ обрадуются ея неожиданному приходу. Огромный домъ, скрывая всѣ страданія и всѣ перемѣны, которыхъ онъ былъ свидѣтелемъ, какъ онѣмѣлый, угрюмо стоялъ на улицѣ, прекращая всѣ дальнѣйшіе разспросы объявленіемъ, что все зданіе отдается въ наемъ.