ГЛАВА IV.
Послѣдствія.
Въ-продолженіе цѣлаго года море поднималось и сбывало. Въ-продолженіе цѣлаго года тучи и вѣтры набѣгали и скрывались, время шло своею дорогою, сквозь ведро и бурю. Въ-продолженіе цѣлаго года людскіе разсчеты имѣли перемѣнную участь. Въ-продолженіе цѣлаго года знаменитый торговый домъ Домби и Сына боролся за жизнь съ препятствіями, сомнительными случаями, неудачными предпріятіями, неблагопріятными обстоятельствами, и болѣе всего съ упорствомъ своего начальника, который не хотѣлъ ни на волосъ измѣнить своихъ предпріятій и не слушалъ предостереженій, что корабль, веденный имъ противъ бури, былъ такъ слабъ, что не могъ ее выдержать.
Годъ прошелъ -- и знаменитый домъ упалъ.
Въ одинъ лѣтній день, около года спустя послѣ свадьбы въ бѣдной, старинной церкви, на биржѣ шопотомъ разговаривали объ огромномъ банкротствъ. Въ числѣ присутствующихъ не было всѣмъ-извѣстнаго человѣка, гордаго и холоднаго. На другой день, по городу разнесся слухъ, что торговый домъ Домби и Сына остановилъ платежи, и къ вечеру это имя явилось первымъ въ печатномъ спискѣ банкротовъ.
Тутъ было о чемъ поговорить и позаботиться свѣту. Свѣтъ былъ такъ невинно-довѣрчивъ, такъ часто обманываемъ. Въ этомъ свѣтъ- никогда еще не бывало банкротствъ. Въ немъ не было богачей, успѣшно торговавшихъ на попранныхъ правахъ религіи, патріотизма, чести и добродѣтели; не было въ обращеніи листковъ гербовой бумаги, на которые бы роскошно жили люди, обѣщая ничѣмъ уплатить огромныя суммы; не было никакихъ денежныхъ недочетовъ. Свѣтъ былъ очень разгнѣванъ и особенно гнѣвались люди, которымъ банкротство было уже извѣстно по опыту.
При этихъ обстоятельствахъ, мистеръ Перчъ снова сдѣлался важнымъ лицомъ. Усѣвшись въ передней конторы, онъ наблюдалъ за безпокойными лицами счетчиковъ, замѣнившихъ старыхъ писцовъ конторы. При выходѣ за ворота и при появленіи его въ извѣстномъ трактирѣ, его засыпали безчисленнымъ множествомъ вопросовъ, и между-прочимъ освѣдомлялись, чѣмъ его подчивать? Тутъ мистеръ Перчъ въ-продолженіе нѣсколькихъ часовъ объяснялъ своимъ слушателямъ, въ какомъ безпокойствѣ находился онъ, вмѣстѣ съ мистриссъ Перчъ, узнавъ, что "дѣла идутъ плохо". Онъ сообщилъ имъ чуть-слышнымъ голосомъ, какъ-будто опасаясь, что тѣло скончавшагося дома лежитъ непогребеннымъ въ сосѣдней комнатѣ -- какимъ образомъ мистриссъ Перчъ догадалась, что дѣла идутъ плохо, услышавъ, какъ онъ (Перчъ) стоналъ во снѣ: "двѣнадцать шиллинговъ и девять пенсовъ въ Фунтѣ, двѣнадцать шиллинговъ и девять пенсовъ въ фунтѣ!" Онъ полагалъ, что этотъ припадокъ сонамбулизма произошелъ отъ впечатлѣнія, сдѣланнаго на него перемѣною лица мистера Домби. Потомъ онъ разсказывалъ, какъ онъ однажды спросилъ: "Позвольте узнать, сэръ, вы неспокойны въ душѣ?" и какъ мистеръ Домби отвѣчалъ: "Мой вѣрный Перчъ.... но нѣтъ, этого быть не можетъ!" И какъ съ этимъ словомъ онъ ударилъ себя рукою по лбу и сказалъ: "Оставь меня, Перчъ!" Однимъ словомъ, мистеръ Перчъ, жертва привычки, придумывалъ разнаго рода лжи, выжимая у себя слезы для людей съ чувствительнымъ характеромъ и начиная вѣрить, что вчерашняя ложь сегодня кажется имъ правдою.
Мистеръ Перчъ всегда оканчивалъ свои разсказы замѣчаніемъ, что каковы бы ни были его подозрѣнія, онъ никогда не измѣнитъ довѣренности мистера Домби. Всѣ присутствующіе (кредиторовъ тутъ не было) говорили, что такія чувства дѣлаютъ ему честь. Мистеръ Перчъ уходилъ домой съ спокойною совѣстью, оставляя пріятное впечатлѣніе на слушателей, и садился на свой прилавокъ, чтобы наблюдать за безпокойными лицами счетчиковъ, рывшихся въ таинственныхъ книгахъ. Иногда онъ на-ципочкахъ пробирался въ опустѣлую комнату мистера Домби, чтобъ размѣшать угли въ каминѣ, или выходилъ поболтать за двери.
Для майора Бэгстока это банкротство было совершеннымъ бѣдствіемъ. Майоръ не имѣлъ симпатичнаго характера; все его вниманіе сосредоточивалось на одномъ Джоэ Бэгстокѣ; но въ клубѣ онъ такъ превозносилъ своего друга Домби, такъ часто исчислялъ его богатства, что клубъ, по свойственной людямъ слабости, радъ былъ, подъ видомъ участія, напасть на майора съ вопросами, можно ли было предвидѣть такое несчастіе, и какъ перенесъ его мистеръ Домби. На эти вопросы майоръ, краснѣя, отвѣчалъ, что мы живемъ въ дурномъ свѣтѣ, сэръ; Джоэ зналъ кое-что, но былъ обманутъ, сэръ, какъ ребенокъ; что еслибы вы предсказали это, сэръ, Джоэ Бэгстоку, когда онъ уѣхалъ съ Домби и гонялся за этимъ негодяемъ по Франціи, то Джоэ Б. не повѣрилъ бы вамъ, сэръ; что Джое былъ обманутъ, сэръ, поддѣтъ, ослѣпленъ, но что онъ очнулся и видитъ въ оба, такъ-что еслибъ отецъ Дасоэ завтра же всталъ изъ могилы, онъ не повѣрилъ бы старику ни одного пенни, но сказалъ бы ему, что Джоэ старый солдатъ, котораго не надуть, сэръ, что Джоэ подозрительная, недовѣрчивая, опытная собака, и еслибы совмѣстно было съ достоинствомъ стараго майора, человѣка старой школы, который былъ лично извѣстенъ ихъ королевскимъ высочествамъ, покойнымъ герцогамъ кентскому и Йоркскому, сѣсть въ кадку и жить въ ней, сэръ, то онъ завтра же сдѣлалъ бы это, сэръ, чтобъ показать свое презрѣніе къ человѣческому роду.
Майоръ такъ много говорилъ въ этомъ родѣ, такъ размахивалъ головою и приходилъ въ такую ярость, что младшіе члены клуба подумали, не потерялъ ли онъ значительной суммы съ банкротствомъ своего друга Домби; но люди постарѣе и похитрѣе, лучше знавшіе Джоэ, не хотѣли слушать его оправданій. Несчастный слуга его, туземецъ, страдалъ не морально, но физически, чувствуя на своемъ тѣлѣ всю силу гнѣва майора Бэгстока.
Мистриссъ Чиккъ составила себѣ три идеи о такомъ непредвидѣнномъ оборотѣ: во-первыхъ, что она не можетъ понять его; во-вторыхъ, что ея братъ не сдѣлалъ усилія; въ-третьихъ, что этого никогда бы не случились, еслибъ ее пригласили къ обѣду.
Ничье мнѣніе не останавливало несчастія ни дѣлало его тяжело или легче. Дѣла торговаго дома старалось по возможности привести въ порядокъ; мистеръ Домби отдалъ все, что имѣлъ, и ни у кого не просилъ снисхожденія. Говорили, что онъ отказался отъ всѣхъ почетныхъ и довѣренныхъ должностей, доставленныхъ ему уваженіемъ купцовъ; нѣкоторые утверждали, что онъ при смерти; другіе, что онъ потерялъ разсудокъ. Всѣ соглашались, что онъ находится въ жалкомъ положеніи.
Писаря разошлись въ разныя стороны послѣ прощальнаго обѣда, который прошелъ очень-весело и былъ оживленъ забавными пѣснями. Нѣкоторые уѣхали за границу, многіе поступили въ другіе торговые домы, или нашли себѣ родственниковъ въ провинціи; иные публиковали о себѣ въ газетахъ. Одинъ мистеръ Перчъ оставался на прежнемъ мѣстѣ. Контора стала грязна и была брошена безъ вниманія. Продавецъ туфлей и собачьихъ ошейниковъ, стоявшій обыкновенно на углу переулка, находился въ сомнѣніи, поднимать ли ему руку къ шляпѣ, если мистеръ Домби покажется на улицѣ, а носильщикъ громко разсуждалъ о человѣческой гордости.
Мистеръ Морфинъ, быстроглазый холостякъ, у котораго волосы и бакенбарды серебрились просѣдью, былъ, можетъ-быть, единственнымъ человѣкомъ въ домѣ, искренно-сожалѣвшимъ о постигшемъ ихъ несчастій. Въ-продолженіе нѣсколькихъ лѣтъ, онъ оказывалъ мистеру Домби достодолжное уваженіе, но никогда не скрывалъ своего характера и не старался льстить ему для своихъ выгодъ. Поэтому, ему не нужно было льстить за свое униженіе, ни разрывать рабскихъ оковъ съ неистовою радостью. Онъ старался по возможности привести въ порядокъ трудныя и запутанныя дѣла дома, всегда готовъ былъ дать нужныя объясненія, и старался избавить мистера Домби отъ тяжелыхъ личныхъ сношеніи съ его кредиторами. Послѣ этого, онъ уѣзжалъ въ Излингтонъ, гдѣ его любимый віолончель мало-по-малу разгонялъ печальныя думы.
Однажды вечеромъ, когда онъ по обыкновенію искалъ развлеченія въ музыкѣ, хозяйка трактира (къ-счастію, глухая) доложила, что какая-то дама въ трауръ желаетъ его видѣть.
Віолончель тотчасъ замолкъ; мистеръ Морфинъ осторожно положилъ его на софу, и, вышедъ на встрѣчу къ дамѣ, увидалъ Гэрріетъ Каркеръ.
-- Вы однѣ! сказалъ онъ: -- но я еще сегодня поутру видѣлъ Джона Каркера! Не случилось ли чего-нибудь непріятнаго? Нѣтъ, по вашему лицу я угадываю совсѣмъ-другое.
Онъ предложилъ ей кресло и самъ сѣлъ противъ нея. Віолончель лежалъ на софѣ между ними.
-- Не удивляйтесь, что я пришла одна, и что Джонъ прежде не извѣстилъ васъ о моемъ посѣщеніи. Выслушайте, что привело меня къ вамъ. Вы не были ничѣмъ заняты?
Онъ указалъ на віоленчель.
-- Я цѣлый день игралъ. Вотъ свидѣтель моихъ думъ и заботъ, не только о себѣ, но и о другихъ.
-- Не-уже-ли домъ падаетъ? съ безпокойствомъ спросила Гэрріетъ.
-- Совершенно.
-- И никогда не въ состояніи будетъ возобновиться?
-- Никогда.
Лицо ея не принимало печальнаго выраженія, когда уста тихо прошептали это т:лово. Казалось, это нѣсколько удивило его.
-- Вспомните, что я говорилъ вамъ. Его ничѣмъ невозможно было убѣдить; никто не имѣлъ къ нему доступа. Домъ упалъ и никогда болѣе не возстановится.
-- И мистеръ Домби разоренъ?
-- Разоренъ совершенно.
-- У него ничего не осталось изъ собственнаго его состоянія? Ничего?
Какая-то радость на ея лицѣ и живость голоса удивляли и даже огорчали мистера Морфина. Онъ долго смотрѣлъ на нее пристально, барабаня пальцами по столу, и наконецъ сказалъ:
-- Всѣ средства мистера Домби въ точности мнѣ извѣстны; но какъ ни велики они, долги его еще огромнѣе. Онъ въ высшей степени честный и безкорыстный человѣкъ. Въ его положеніи, многіе могли бы спасти себя, заключивъ съ кредиторами условія, которыя слишкомъ-нечувствительно увеличили бы ихъ потерю и оставили бы ему небольшой капиталъ. Но онъ рѣшился отдать все, до послѣдняго шиллинга. Онъ самъ сказалъ, что совершенно очиститъ долги дома, и что никто не потеряетъ многаго. Миссъ Гэрріетъ, иногда пороки бываютъ только добродѣтелью, доходящею до излишества! Въ этихъ словахъ видна вся его гордость.
Она слушала его, но не измѣняясь въ лицѣ и какъ-будто занятая своими мыслями. Когда онъ пересталъ говорить, Гэрріетф вдругъ спросила:
-- Давно вы его видѣли?
-- Его никто не видитъ. Когда дѣла заставляютъ его выходить изъ дома, онъ уходитъ на короткое время и, возвратясь, запирается и не допускаетъ къ себѣ никого. Я получилъ отъ него письмо, гдѣ онъ въ слишкомъ-лестныхъ выраженіяхъ отзывается о нашихъ сношеніяхъ и прощается со мною. Я никогда не безпокоилъ его своею навязчивостью; но тутъ я писалъ къ нему, ходилъ, упрашивалъ -- все напрасно.
Онъ слѣдилъ за Гэрріетъ, надѣясь видѣть на лицѣ ея участіе; по въ немъ не было никакой перемѣны.
-- Впрочемъ, миссъ Гэрріетъ, продолжалъ онъ съ нѣкоторою досадою:-- это постороннее дѣло. Вы, конечно, пріѣхали сюда не за этимъ. Васъ привела причина болѣе-веселая, которую я готовъ выслушать.
-- Нѣтъ, меня привело именно это дѣло, отвѣчала Гэрріетъ.-- Въ послѣднее время, мы очень-часто думали и говорили съ Джономъ, какія иногда бываютъ странныя перемѣны. Мистеръ Домби теперь бѣденъ, а мы богаты.
Ея доброе, откровенное лицо, такъ понравившееся съ перваго взгляда мистеру Морфену, быстроглазому холостяку, начало терять для него свою прелесть.
-- Не стану повторять вамъ, сказала Гэрріетъ, опуская глаза на свое черное платье: -- какія обстоятельства произвели эту перемѣну. Вы знаете, что братъ нашъ Джемсъ не оставилъ никакого завѣщанія и никого родныхъ, кромѣ насъ.
Лицо ея показалось ему привлекательнѣе, хотя оно было блѣдно и задумчиво. Онъ началъ дышать свободнѣе.
-- Вы знаете всю нашу исторію, продолжала она.-- Вамъ извѣстны всѣ отношенія моихъ братьевъ къ несчастному человѣку, о которомъ вы отозвались съ такимъ чувствомъ. Вы знаете, какъ намъ мало нужно -- мнѣ и Джону -- и какъ мы не привыкли къ деньгамъ, ведя нѣсколько лѣтъ самую скромную жизнь. Братъ мой, по добротѣ вашей, имѣетъ теперь, чѣмъ жить. Знаете ли, о чемъ я пришла просить васъ?
-- Съ минуту назадъ, я догадывался. Теперь ничего не понимаю.
-- О моемъ покойномъ братѣ я не скажу ни слова. Еслибъ онъ зналъ, что мы дѣлаемъ... Но вы поймете меня. О Джонѣ я могла бы сказать многое; но довольно, если я скажу вамъ, что мысль, для исполненія которой пришла я просить вашей помощи, принадлежитъ ему, и что онъ не будетъ спокоенъ, пока не приведетъ ея въ исполненіе.
Гэрріетъ снова подняла глаза, и ея одушевленное лицо снова показалось прекраснымъ наблюдавшему за ней джентльмену.
-- Это должно быть сдѣлано тайнымъ и незамѣтнымъ образомъ, продолжала Гэрріетъ.-- Я совершенно ввѣряюсь вашему знанію и опытности. Можно увѣрить, на-примѣръ, мистера.Домби, что неожиданно спасена часть его богатства, или что это есть добровольная уступка кредиторовъ его благородному характеру, или платежъ стараго долга. Это можно сдѣлать различнымъ образомъ; я увѣрена, что вы изберете наилучшій. Прошу васъ только сдѣлать это, по вашему обыкновенію, благородно, деликатно, обдуманно, и не говорить ни слова Джону, котораго все счастіе будетъ состоять въ тайнѣ этой уплаты. Пусть намъ останется малая часть наслѣдства; все прочее передайте мистеру Домби, и помните, что это должно навсегда остаться тайною даже между нами и быть новою причиною нашей благодарности къ Богу.
Такое одушевленіе могло только сіять на лицѣ ангела, когда одинъ раскаявшійся грѣшникъ входитъ на небо съ девяносто-девятью праведниками. Оно казалось еще свѣтлѣе отъ радостныхъ слезъ, блиставшихъ въ глазахъ ея.
-- Миссъ Гэрріетъ, я не былъ къ этому приготовленъ, отвѣчалъ мистеръ Морфимъ послѣ нѣкотораго молчанія.-- Вы хотите, вмѣстѣ съ Джономъ, отдать мистеру Домби свою часть наслѣдства?
-- Да, отвѣчала она.-- Мы такъ долго привыкли дѣлить все вмѣстѣ, и заботы, и надежды, и радости, что и въ этомъ случая я хочу слѣдовать примѣру брату. Можемъ ли мы надѣяться на вашу дружескую помощь?
-- Я былъ бы хуже... того, что я есмь, или чѣмъ себя считаю, еслибъ не готовъ былъ содѣйствовать вамъ сердцемъ и душою. Вы можете вполнѣ на меня положиться: я сохраню вашу тайну и исполню ваше великодушное намѣреніе, если найду, что мистеръ Домби дѣйствительно такъ разоренъ, какъ я полагаю.
Она подала ему руку, и на ея счастливомъ, довѣрчивомъ лицѣ была написана благодарность.
-- Гэрріетъ, сказалъ онъ:-- не стану говорить, какъ высоко цѣню я ваше пожертвованіе, и до какой степени считаю излишнимъ просить васъ обдумать его. Я могу только дорожить довѣренностью, которую вы мнѣ оказали. Увѣряю васъ, что буду вашимъ вѣрнѣйшимъ слугою и постараюсь заслужить имя вашего друга.
Она снова благодарила его и пожелала ему доброй ночи.
-- Вы идете домой? спросилъ онъ.-- Позвольте мнѣ проводить васъ.
-- Нѣтъ, не теперь. Я еще не иду домой; мнѣ нужно одной сдѣлать визитъ. Не пріидете ли вы къ намъ завтра?
-- Хорошо, я пріиду завтра, отвѣчалъ онъ:-- и между-тѣмъ подумаю, какъ лучше дѣйствовать.-- Можетъ-быть, Гэрріетъ, вы займетесь тѣмъ же, и вмѣстѣ съ тѣмъ подумаете и обо мнѣ.
Онъ проводилъ ее до кареты, ожидавшей у подъѣзда, и не будь глуха его хозяйка, она бы услышала, какъ онъ говорилъ возвращаясь назадъ, что всѣ мы рабы привычки, и что грустно быть старымъ холостякомъ.
Онъ взялъ віолончель, лежавшую на софѣ между двумя стульями, и, не отодвигая пустаго стула, долго смотрѣлъ на него, качая головою. Онъ какъ-будто хотѣлъ передать свои чувства звукомъ, и часто, подобно капитану Коттлю, потиралъ лицо рукавомъ. Пустой стулъ и віолончель не оставляли его до полночи, и даже во время его одинокаго ужина они какъ-будто перемигивались между собою.
Извощикъ везъ Гэрріетъ по знакомой ему дорогъ, въ отдаленную часть города, на пустошь, гдѣ нѣсколько ветхихъ домовъ стояло между садами. У одного изъ этихъ садиковъ, экипажъ остановился, и Гэрріетъ вышла.
На звонъ колокольчика къ ней вышла женщина съ печальнымъ лицомъ, нѣжнаго сложенія, съ приподнятыми бровями, съ опущенною головою, и провела ее черезъ садъ къ дому.
-- Какова твоя больная? спросила Гэрріетъ.
-- Плохо, миссъ, очень-плохо. О, какъ она непоминаетъ мнѣ иногда мою Бетси Джонъ! Эта еще выросла, а та уже ребенкомъ была при смерти.
-- Но ты говорила мнѣ, что ей лучше, замѣтила Гэрріетъ: -- вѣрно еще есть надежда, мистриссъ Викэмъ.
Мистриссъ Викэмъ, поднявъ брови и опустивъ на бокъ голову, ввела ее по лѣстницѣ въ чистую, свѣтлую комнату, возлѣ которой, въ темной спальнѣ, стояла кровать. Въ первой комнатѣ сидѣла старуха, безсмысленно смотрѣвшая въ отворенное окно. Во второй, на постели, лежала тѣнь лица, избитаго дождемъ и вѣтромъ въ одну зимнюю ночь; его можно было узнать только по длиннымъ чернымъ волосамъ, казавшимся еще чернѣе при его безцвѣтной блѣдности.
О, какъ силенъ былъ взглядъ бѣдной женщины и какъ слабо тѣло! Ея глаза радостно обратились къ дверямъ, когда вошла Гэрріетъ, но голова не могла приподняться и тихо опустилась на подушку.
-- Алиса, не опоздала ли я сегодня? спросила Гэрріетъ.
-- Какъ бы рано вы ни пришли, мнѣ всегда кажется, что вы приходите поздно.
Гэрріетъ сѣла у постели и положила свою руку на изсохшую руку больной.
-- Тебѣ лучше?
Мистриссъ Викэмъ, стоявшая въ ногахъ постели, какъ неутѣшный призракъ, покачала головою въ знакъ отрицанія.
-- Что мнѣ до этого! сказала Алиса, съ едва-замѣтною улыбкою.-- Лучше ли, хуже ли, мнѣ все равно не долго остается жить.
Мистриссъ Викэмъ стономъ подтвердила слова больной. Она стала поправлять одѣяло, думая найдти ея ноги уже окаменѣвшими, и потомъ начала постукивать стклянками съ лекарствомъ.
-- Нѣтъ, сказала шопотомъ Алиса:-- проступки, угрызенія совѣсти, нищета и бури, внѣшнія и внутреннія, истощили мою жизнь. Мнѣ не долго жить.
Она взяла руку Гэрріетъ о приложила ее къ липу.
-- Когда я лежу здѣсь, мнѣ иногда приходитъ желаніе пожить еще, чтобъ доказать вамъ всю мою благодарность! Это слабость, которая скоро проходитъ. Теперь лучше и для меня и для васъ.
Это была уже не та женщина, которой Гэрріетъ подала ту же руку въ холодный, зимній вечеръ. Гнѣвъ, недовѣрчивость, досада -- все въ ней исчезло.
Мистриссъ Викэмъ, порывшись между стклянками, принесла лекарство. Мистриссъ Викэмъ пристально смотрѣла на больную, подавая ей пить, сжала губы, подняла брови и покачала головою, показывая, что никакія пытки не заставятъ ее признаться, что болѣе нѣтъ надежды.
-- Много ли времени прошло съ-тѣхъ-поръ, какъ я пришла сказать вамъ, что сдѣлала съ вашимъ братомъ? спросила Алиса.
-- Болѣе года, отвѣчала Гэрріетъ.
-- Болѣе года, задумчиво повторила Алиса.-- Болѣе года съ-тѣхъ-поръ, какъ вы привезли меня сюда!
-- Да, отвѣчала Гэрріетъ.
-- Вы побѣдили меня своею добротою и кротостью. Меня! вскричала Алиса, закрывая лицо руками:-- вы заставили полюбить людей!
Гэрріетъ успокоивала и утѣшала ее. Алиса, не отнимая руки отъ лица, просила позвать къ ней мать.
Гэрріетъ кликнула ее нѣсколько разъ, но старуха ничего не слышала и продолжала безсмысленно смотрѣть въ окно. Она очнулась только тогда, когда Гэрріетъ подошла и взяла ее за руку.
-- Мать, сказала Алиса, взявъ опять руку Гэрріетъ и съ любовію устремивъ на нее свои блестящіе глаза: -- разскажи ей, что знаешь.
-- Теперь, моя милая?
-- Да, мать, отвѣчала Алиса слабымъ голосомъ:-- теперь же!
Старуха, у которой разсудокъ былъ почти разстроенъ боязнью, раскаяніемъ или тоскою, подошла къ постели, и, ставъ на колѣни, положила свое морщинистое лицо на одѣяло и взяла дочь за руку.
-- Моя красавица...
Она остановилась и испустила пронзительный крикъ, взглянувъ на жалкій остовъ, лежавшій на постели.
-- Я давно перемѣнилась, мать, давно похудѣла, сказала Алиса, не смотря на нее.-- Не жалѣй теперь обо мнѣ.
-- Дочь моя, шептала старуха: -- красавица моя, ты скоро поправишься и пристыдишь всѣхъ своею красотою.
Алиса печально улыбнулась Гэрріетъ и крѣпче сжала ея руку.
-- Я говорю вамъ, что она скоро выздоровѣетъ! повторила старуха, грозя кулакомъ, какъ-будто какому-то невидимому непріятелю:-- непремѣнно выздоровѣетъ! Дочь мою совратили съ пути и отвергли, но она можетъ похвастать родствомъ съ гордыми людьми. Да, съ гордыми людьми! Кто такая мистриссъ Домби, какъ не двоюродная сестра моей Алисы?
Гэрріетъ отвела свой взглядъ съ лица старухи на блестящіе глаза больной, въ которыхъ написано было подтвержденіе.
-- Что жь! вскричала старуха, съ какою-то гордостью на лицѣ: -- теперь я стара и безобразна; меня состарила болѣе жизнь, чѣмъ годы; по я была такъ же молода и хороша, какъ и другія. Въ нашей деревнѣ, отецъ мистриссъ Домби и его братъ были любезнѣе всѣхъ джентльменовъ, пріѣзжавшихъ изъ Лондона. Это было уже давнымъ-давно; всѣ они померли. Братъ, бывшій отцомъ моей Алли, жилъ долѣе другаго.
Старуха приподняла немного голову и пристально взглянула въ лицо дочери. Казалось, что вмѣстѣ со своею юностью она припоминала и юность дочери. Но вдругъ она закрыла лицо руками и опустила голову на постель.
-- Ойи были такъ схожи между собою, продолжала старуха, не поднимая головы:-- какъ только могутъ быть схожи два брата, и еслибы вы видѣли мою Алли вмѣстѣ съ дочерью другаго брата, вы удивились бы ихъ сходству. О, не-уже-ли это сходство исчезло, и моя Алли такъ измѣнилась!
-- Мы всѣ измѣнимся въ свою очередь, мать! сказала Алиса.
-- Въ свою очередь! вскричала старуха. Но зачѣмъ же ея очередь прійдетъ послѣ моей Алли? Мать должна была измѣниться; она была такъ же стара и морщиниста подъ своими бѣлилами, какъ и я; но дочь осталась прекрасною. Чѣмъ же была я хуже ея, что только моя дочь лежитъ и сохнетъ!
Она выбѣжала изъ комнаты съ прежнимъ дикимъ крикомъ, но тотчасъ же возвратилась и съ робостью сказала Гэрріетъ:
-- Вотъ, что просила сказать вамъ Алиса. Я узнала все это въ Варвикскомъ Графствѣ, развѣдывая о мистриссъ Домби. Такое родство было не по мнѣ. Онѣ не захотѣли бы признать меня и ничего бы мнѣ не дали. Не будь Алисы, я, пожалуй, попросила бы у нихъ немного денегъ; но она скорѣе бы убила меня чѣмъ допустила бы до нищенства. Моя Алиса была такъ же горда, какъ и та женщина, сказала старуха, со страхомъ дотрогиваясь до лица дочери:-- не смотря на то, что теперь она такъ тиха; она пристыдитъ ихъ своею красотою. Ха, ха, ха! Моя красавица-дочь пристыдитъ ихъ всѣхъ!
Ея смѣхъ былъ ужаснѣе воплей, ужаснѣе безсмысленныхъ жалобъ, ужаснѣе безумнаго вида, съ которымъ она сѣла на прежнее мѣсто и стала по-прежнему смотрѣть въ окно.
Алиса не спускала глазъ съ Гэрріетъ и держала ея руку въ своихъ рукахъ.
-- Мнѣ хотѣлось, чтобы вы все это знали, сказала она.-- Я думала этимъ объяснить вамъ, отъ-чего я была такъ ожесточена. Мнѣ столько наговорили о моихъ проступкахъ, о несоблюденіи обязанностей, что я стала убѣждаться, будто обязанности созданы не для меня. Я увидѣла послѣ, что когда у женщинъ дурныя семейства и дурныя матери, то онѣ также совращаются съ дороги, и должны только благодарить Бога, если путь ихъ бываетъ не такъ черенъ, какъ мои. Все это прошло, какъ еонъ, котораго я не могу ни понять, ни припомнить. Мнѣ кажется и теперь, что я во снѣ вижу, какъ вы сидите возлѣ меня и читаете. Прочтите мнѣ еще что-нибудь.-- Гэрріетъ хотѣла отнять руку, чтобъ взять книгу, по Алиса опять удержала ее.
-- Вы не забудете моей матери? Я прощаю ее, если могу прощать. Я знаю, что она мнѣ прощаетъ и жалѣетъ обо мнѣ. Вы не забудете ея?
-- Никогда, Алиса!
-- Еще одну минуту. Поверните мнѣ голову, чтобъ я могла видѣть ваше лицо.
Гэрріетъ исполнила ея желаніе и начала читать вѣчную книгу для всѣхъ труждающихся и обремененныхъ, для всѣхъ несчастныхъ, погибшихъ и отверженныхъ на землѣ. Она читала божественную исторію, гдѣ слѣпые, разслабленные, преступники, женщины, запятнанныя стыдомъ, имѣли свою долю, которой не могли отнять у нихъ ни людская гордость, ни равнодушіе, ни мудрость всѣхъ вѣковъ. Она читала ученіе того, который во все продолженіе земной жизни, при всѣхъ ея надеждахъ и горестяхъ, отъ рожденія до смерти, имѣлъ состраданіе къ человѣку.
-- Я пріиду рано поутру, сказала Гэрріетъ, закрывая книгу.
Блестящіе глаза, устремленные на нее, закрылись на минуту;
Алиса поцаловала и поблагодарила ее.
Тѣ же глаза провожали Гэрріетъ до самыхъ дверей, и когда двери затворились, на спокойномъ лицѣ больной явилась улыбка.
Глаза не измѣняли своего направленія. Алиса положила руку на грудь, прошептала священное имя, о которомъ ей читали, и жизнь, подобно свѣту, исчезла съ лица ея.
На постели осталась одна развалина смертнаго дома, о который когда-то билъ дождь, да черные волосы, развѣвавшіеся отъ зимняго вѣтра.