ГЛАВА V.
Еще голоса на волнахъ.
Все идетъ своимъ чередомъ. Волны охрипли, повторяя свои таинства; пыль лежитъ грудами на прибрежьи; морскія птицы поднимаются въ воздухъ и парятъ; вѣтры и облака стремятся по своему безслѣдному пути; бѣлыя руки манятъ при лунномъ свѣтѣ въ невидимую страну, которая далеко за-водами.
Съ кроткимъ и грустныхъ удовольствіемъ видитъ себя Флоренса снова въ знакомыхъ мѣстахъ, гдѣ она бродила такъ печально, но все-таки была такъ счастлива; она думаетъ о покойномъ братѣ тамъ, гдѣ, бывало, часто съ нимъ бесѣдовала, когда вода волновалась недалеко отъ его колясочки. Теперь, сидя тутъ въ задумчивости, она прислушивается къ однообразному ропоту моря и слышитъ повтореніе маленькой исторіи умершаго малютки, слышитъ отголоски его собственныхъ словъ; ей кажется, что вся ея жизнь, надежды и печаля послѣ того -- въ прежнемъ пустынномъ домѣ и пышномъ дворцѣ настоящаго времени -- имѣютъ свою долю въ этихъ чудныхъ напѣвахъ.
Добрый мистеръ Тутсъ, скитающійся поодаль и смотрящій внимательно на боготворимое имъ существо (онъ послѣдовалъ за Флоренсою сюда, хотя изъ деликатности и не рѣшился тревожить ее въ, такое время), также слышитъ requim маленькому Домби на волнахъ, которыя плавно движутся, поднимаются и опускаются, напѣвая вѣчный мадригалъ хвалы Флоренсѣ. Да! онъ подразумѣваетъ, бѣдный мистеръ Тутсъ, что волны говорятъ кое-что о временахъ, когда самъ онъ чувствовалъ себя нѣсколько-блистательнѣе и не такимъ безмозглымъ, какъ теперь; слезы выступаютъ на его глазахъ при опасеніи, что теперь онъ скученъ и глупъ, и годится только для посмѣшища: это отравляетъ пріятность, которую мистеръ Тутсъ ощущалъ, освободившись отъ непосредственной отвѣтственности передъ Чиккеномъ, уѣхавшимъ (на счетъ Тутса) готовиться на побоище съ знаменитымъ боксеромъ Ларки, или Жаворонкомъ.
Но мистеръ Тутсъ ободряется, когда волны нашептываютъ ему ласковую мысль; постепенно и часто останавливаясь въ нерѣшимости, онъ приближается къ Флоренсѣ. Запинаясь и краснѣя, мистеръ Тутсъ прикидывается изумленнымъ такою встрѣчей, и увѣряетъ, хотя онъ слѣдовалъ по пятамъ за каретой, въ которой, она ѣхала, отъ самаго Лондона, глотая съ наслажденіемъ даже пыль изъ-подъ ея колесъ, что онъ никогда въ жизни не были такъ удивленъ.
-- И взяли съ собою Діогена, миссъ Домби! говоритъ мистеръ!
Тутсъ, проникнутый насквозь прикосновеніемъ нѣжной ручки, протянутой ему такъ радушно и чистосердечно.!
Безъ сомнѣнія, Діогенъ здѣсь, и безъ сомнѣнія, мистеръ Тутсъ имѣетъ причину замѣтить его, потому-что Діогенъ устремляется прямо къ ногамъ мистера Тутса и, перекувыркивается въ запальчивости этого движенія, какъ настоящая собака знаменитаго Монтаржи. Но порывъ пса укрощенъ голосомъ его милой госпожи:
-- Смирно, ли, смирно! Развѣ ты забылъ, кто сдѣлалъ насъ друзьями, ли? Стыдясь!
О! хорошо Діогену прижимать свою морду къ ея рукѣ, метаться со стороны на сторону, кружиться около нея, лаять и бросаться, какъ бѣшеному, на всякаго встрѣчнаго, въ доказательство своей преданности. Мистеръ Тутсъ былъ бы и самъ готовъ броситься, какъ бѣшеный, на кого бы то ни было. Проходитъ мимо военный джентльменъ, и мистеръ Тутсъ чувствуетъ пламенное желаніе устремиться на него.
-- Діогенъ здѣсь къ своимъ родномъ воздухѣ, миссъ Домби, не такъ ли?
Флоренса соглашается, благодарно улыбаясь.
-- Миссъ Домби, извините, но еслибъ вы вздумали прогуляться къ Блимберамъ, я... я иду туда,
Флоренса молча подала ему руку, и они пошли вмѣстѣ, предшествуемые Діогеномъ. Ноги мистера Тутса трясутся; хотя онъ разряженъ щегольски, однако ему кажется, что платье сшито не въ пору, и онъ видитъ морщинки на мастерскихъ произведеніяхъ Боргесса и Комп.; онъ былъ, бы довольнѣе, еслибъ надѣлъ лакировавные сапоги.
Наружность дома доктора Блимбера имѣетъ свой прежній схоластическій и ученый видъ. Наверху невредимо окно, куда Флоренса заглядывала, ища блѣднаго личика, окно, гдѣ блѣдное личико озарялось радостью увидя ее, и откуда исхудалая ручонка посылала ей нѣжные поцалуи. Дверь отворена прежнимъ слабоокимъ молодымъ человѣкомъ, который глупо оскаливаетъ зубы при видѣ мистера Тутса. Ихъ вводятъ въ кабинетъ доктора Блимбера, гдѣ слѣпой Гомеръ и Минерва даютъ имъ аудіенцію, какъ и въ-старину, при степенномъ чиканьи большихъ стѣнныхъ часовъ залы; глобусы стоятъ на своихъ прежнихъ мѣстахъ, какъ-будто свѣтъ, остановился и ничто въ немъ не погибло, покоряясь общему закону, который вертитъ, и вертитъ его безъ устали, а между-тѣмъ призываетъ все къ землѣ,
И вотъ, самъ докторъ Блимберъ, съ своими учеными ногами; и вотъ мистриссъ Блимберъ въ чепчикѣ небеснаго цвѣта; и вотъ Корнелія, со своими песчанистыми рядами кудрей и блестящими очками: она роется по-прежнему какъ могильщикъ въ могилахъ мертвыхъ языковъ. Вотъ столъ, на которомъ сидѣлъ бѣдный малютка, одинокій и безпомощный, "новый мальчикъ" училища; сюда доходитъ отголосокъ воркотни старыхъ учениковъ, живущихъ стариками въ старой комнатѣ и на старыхъ началахъ!
-- Тутсъ, говоритъ докторъ Блимберъ:-- очень радъ видѣть васъ, Тутсъ.
Мистеръ Тутсъ х а каетъ въ отвѣтъ.
-- И видѣть васъ, Тутсъ, въ такомъ хорошемъ обществѣ.
Мистеръ Тутсъ объясняетъ съ побагровѣвшимъ лицомъ, что онъ встрѣтилъ случайно миссъ Домби и что, такъ-какъ миссъ Дѣмби пожелала, подобно ему, видѣть это старое училище, то они и пришли сюда вмѣстѣ.
-- Безъ сомнѣнія, миссъ Домби, вы заглянете къ нашимъ молодымъ друзьямъ, сказалъ докторъ Блимберъ.-- Все ваши прежніе сотоварищи, Тутсъ. Я полагаю, въ нашемъ портикѣ нѣтъ новыхъ учениковъ, моя милая (обращаясь къ Корнеліи), съ-тѣхъ-поръ, намъ насъ оставилъ мистеръ Тутсъ?
-- Кромѣ Битерстона, отвѣчала дочь.
-- Да, правда, Битерстонъ новое лицо для Тутса.
Новое и для Флоренсы: въ учебной комнатѣ, Битерстонъ -- уже не тотъ Битерстонъ, который былъ мученикомъ мистриссъ Пинчинъ -- является въ тугомъ галстухѣ и брыжжахъ, и уже носитъ часы съ цѣпочкой. Но Битерстонъ, рожденный подъ какимъ-нибудь зловѣщимъ созвѣздіемъ Бенгала, чрезвычайно-черниленъ; лексиконъ его до того страдаетъ водяною отъ безпрестанныхъ справокъ съ нимъ, что уже не хочетъ закрываться и какъ-будто зѣваетъ въ. доказательство потребности покоя. То же самое дѣлаетъ обладатель его, Битерстонъ, подверженный самому "высокому давленію" доктора Блимбера; но въ зѣвотѣ Битерстона, видна огрызающаяся злость, и говорятъ, будто-бы онъ даже выражалъ желаніе поймать "стараго Блимбера" въ Индіи. Тамъ бы этотъ старый чортъ увидѣлъ себя очень-скоро унесеннымъ во внутрь страны его (т. е. Битерстона) куліями и переданъ Т'хаггамъ {Секта смертоубійцъ въ Индіи.}: вотъ что онъ можетъ ему обѣщать.
Бриггсъ работалъ по-прежнему надъ жерновами мельницы знанія; Токеръ, также; Джонсонъ также; и всѣ остальные. Старые ученики заняты больше всего, съ неутомимымъ усердіемъ, стараніемъ забыть все, что они знали, когда были молодыми учениками. Всѣ вѣжливы и блѣдны по-прежнему; между ними мистеръ Ф и деръ, "баккалавръ искусствъ", съ костлявыми руками и щеткоподобною годовой, трудится безъ устали надъ Геродотомъ, которымъ только-что зарядилъ себя, и остальными мудрецами, стоящими за нимъ на полкѣ.
Визитъ освобожденнаго Тутса произвелъ сильное впечатлѣніе даже между, этими степенными юношами; на него смотрятъ съ нѣкоторымъ благоговѣніемъ, какъ на перешедшаго черезъ Рубиконъ и уже неожидаемаго назадъ; покрой его платья, кольца на рукахъ и другія галантерейныя бездѣлушки возбуждаютъ у него за спиною толки въ-полголоса. Желчный Битерстонъ, не современникъ мистера Тутса, прикидывается передъ младшими учениками будто послѣднія вещи возбуждаютъ его презрѣніе: онъ говоритъ, что желалъ бы видѣть Тутса съ такою дрянью въ Бенгалгѣ, гдѣ у его матери ость изумрудъ, взятый изъ скамеечки какого-то раджи. Вотъ это вещь!
Видъ Флоренсы возбуждаетъ одурманявающія чувства; всѣ молодые джентльмены влюбляются въ нее снова, кромѣ вышеупомянутаго желчнаго Битерстона, который не влюбляется по свойственному ему духу противорѣчія. Во всѣхъ сердцахъ рождается черная ревность къ мистеру Тутсу, и Бриггсъ изъявляетъ мнѣніе, что "наконецъ онъ еще вовсе недовольно-старъ". Но мистеръ Тутсъ уничтожаетъ такой коварный намекъ сразу, обратясь громко съ мистеру Фидеру: "каково поживаешь, Фидеръ?" и пригласивъ его къ себѣ обѣдать сегодня же въ Бедфордъ-Отель, по праву каковыхъ подвиговъ онъ и могъ избавиться отъ всѣхъ вопросовъ, какъ самъ "Старый Парръ".
Много пожатій руки, много расшаркиванья, и сильное желаніе со стороны каждаго изъ молодыхъ джентльменовъ свалить мистера Тутса въ милостивомъ расположеніи миссъ Домби. Потомъ, когда мистеръ Тутсъ удостоилъ минутнаго х а канья свою" прежнюю конторку, онъ и Флоренса ушли съ мистриссъ Блимберъ и Корнеліей, а докторъ Блимберъ, выходя послѣ, всѣхъ и запирая за собою двери, замѣчаетъ:
-- Джентльмены, мы теперь пріймемся за наши занятія.
Одно только это, да развѣ еще немногое другое, слышитъ ученый докторъ въ говорѣ моря, или слыхалъ отъ него вовсю свою жизнь.
Флоренса уходятъ потихоньку въ прежнюю спальню покойнаго брата, вмѣстѣ съ мистриссъ Блимберъ и Корнеліей; мистеръ Тутсъ, чувствуетъ, что тамъ нѣтъ надобности ни въ немъ, ни въ комъ бы то ни было, стоитъ у дверей и бесѣдуетъ съ докторомъ, или, скорѣе, слушаетъ мудрыя рѣчи доктора, и удивляется, какъ могъ онъ нѣкогда считать этотъ кабинетъ великимъ святилищемъ, и самого доктора съ точеными круглыми ногами, похожими на ножки духовнаго фортепьяно, за великаго и грознаго человѣка. Флоренса вскорѣ спускается внизъ и прощается; мистеръ Тутсъ откланивается также; Діогенъ, который во все это время пугалъ безпощадно слабоокаго молодаго человѣка; бросается за двери и весело лаетъ на утесъ, между-тѣмъ, какъ Мелія и другая служанка доктора Блимбера выглядываютъ изъ верхняго окна, посмѣиваются надъ "этимъ мистеромъ Тутсомъ" и говорятъ о миссъ Домби: "право, однако, а вѣдь она не похожа на своего брата, только пригожѣе его?"
Мистеръ Тутсъ, увидя слезы на глазахъ Флоренсы, когда она сошла съ верху, мучится отчаяніемъ и безпокойствомъ, и думаетъ, что сдѣлалъ худо, предложивъ ей это посѣщеніе. Но онъ скоро приходитъ въ себя, когда она говоритъ, что ей было очень пріятно имѣть эти давно-знакомыя мѣста; она бесѣдуетъ о нихъ съ удовольствіемъ, идучи съ своимъ кавалеромъ вдоль взморья. Голоса волнъ, нѣжный голосъ Флоренсы, когда они подходятъ къ дому мистера Домби, и необходимость разстаться съ нею -- все это порабощаетъ мистера Тутса до того, что у него не остается ни на волосъ свободной воли. Когда на прощаньи она дружески протянула ему руку, онъ не въ силахъ былъ выпустить ее изъ своей руки.
-- Миссъ Домби, извините, говоритъ мистеръ Тутсъ печальнымъ шопотомъ:-- но еслибъ вы позволили мнѣ...
Улыбающійся и невинный взглядъ Флоренсы ставить его въ тупикъ.
-- Еслибъ вы позволили мнѣ... еслибъ не сочли вольностью, миссъ Домби, что я... безъ всякаго поощренія съ вашей стороны... еслибъ могъ надѣяться, знаете...
Флоренса смотритъ на него вопросительно.
-- Миссъ Домби, (онъ чувствуетъ, что теперь ему уже дѣваться некуда, и надобно продолжать волей или неволей), я, право, въ такомъ состояніи... такъ обожаю васъ, что не знаю, что съ собою дѣлать. Я самое жалкое существо. Еслибъ мы были теперь не на углу сквера, я бы опустился на колѣни и умолялъ бы васъ -- безъ всякаго поощренія съ вашей стороны -- позволить мнѣ только надѣяться, что могу...могу считать возможнымъ, что вы...
-- О, прошу васъ, перестаньте! восклицаетъ Флоренса, испуганная и огорченная.-- Не дѣлайте этого, мистеръ Тутсъ. Перестаньте, прошу васъ. Не продолжайте. Изъ дружбы ко мнѣ, не продолжайте!
Мистеръ Тутсъ пристыженъ ужасно и открываетъ ротъ.
-- Вы были ко мнѣ такъ добры. Я вамъ такъ благодарна, имѣю столько причинъ считать васъ своимъ добрымъ другомъ, столько люблю васъ (Тутъ невинное лицо улыбнулось ему съ самымъ милымъ и ласковымъ взглядомъ), что увѣрена, вы хотѣли только проститься со мною!
-- Конечно, миссъ Домби, я... я... Вы совершенно угадали. Только этого я и хотѣлъ. Это ничего...
-- Прощайте, мистеръ Тутсъ!
-- Прощайте, миссъ Домби! Надѣюсь, вы перестанете думать объ этомъ. Это... это ничего, благодарю васъ. Въ этомъ нѣтъ на малѣйшей важности...
Бѣдный мистеръ Тутсъ отправляется въ свою гостинницу съ отчаяніемъ въ душѣ, бросается на постель и лежитъ долго, какъ-будто въ "этомъ" пребольшая важность. Но мистеръ Фидеръ, "баккалавръ искусствъ", приходитъ къ обѣду и доставляетъ этимъ большую отраду мистеру Тутсу, который иначе навѣрное не могъ бы рѣшать, когда онъ встанетъ. Мистеръ Тутсъ обязанъ, однако, встать и принять гостя съ должнымъ радушіемъ.
Благородное вліяніе этой общественной добродѣтели, гостепріимства (не говоря о добромъ винѣ и хорошихъ кушаньяхъ), отверзаетъ сердце мистера Тутса и разогрѣваетъ его разговорчивость. Онъ не разсказываемъ мистеру Фидеру о происшедшемъ на углу сквера; но на вопросъ мистера Фидера: "Когда же этому свершиться?" Мистеръ Тутсъ отвѣчаетъ: "Есть нѣкоторые предметы"... Чѣмъ мистеръ Фидеръ спущенъ немедленно тона на два ниже. Мистеръ Тутсъ удивляется, но какому праву смѣлъ Блимберъ дѣлать замѣчанія на счетъ того, что онъ въ обществѣ миссъ Домби: если онъ сдѣлалъ это изъ дерзости, то онъ, Тутсъ, вызоветъ его на дуэль, будь онъ хоть сто разъ докторъ наукъ; но онъ полагаетъ, что это произошло отъ одного только невѣжества. Мистеръ Фидеръ съ этимъ совершенно-согласенъ.
Мистеръ Фидеръ, однако, какъ задушевный другъ, не исключенъ изъ довѣренности мистера Тутса, который требуетъ только, чтобъ о ней упоминалось съ таинственностью и чувствомъ. Послѣ нѣсколькихъ рюмокъ вина, онъ предлагаетъ тостъ за здоровье миссъ Домби, замѣчая:
-- Фидеръ, ты не можешь себѣ представить, съ какими чувствами я предлагаю этотъ тостъ!
-- О, напротивъ, другъ Тутсъ; они вполнѣ къ твоей чести, старый пріятель.
Послѣ этого, мистеръ Фидеръ растроганъ дружбою, и они пожимаютъ другъ другу руки. Фидеръ говоритъ, что если Тутсу когда-нибудь понадобится братъ, то ему извѣстно куда адресоваться, и онъ получитъ его немедленно по почтѣ или съ пересылкой. Мистеръ Фидеръ говоритъ также, что, по его мнѣнію, Тутсу необходимо выучиться играть на гитарѣ или по-крайней-мѣрѣ на флейтѣ: женщины вообще любятъ музыку, когда за ними ухаживаютъ -- въ чемъ онъ убѣдился собственнымъ опытомъ.
Это наводитъ мистера Фидера на исповѣдь, что онъ имѣетъ виды на Корнелію Блимберъ. Онъ увѣдомляетъ мистера Тутса, что не считаетъ ея очковъ серьёзнымъ препятствіемъ, и если докторъ согласится на благое дѣло и потомъ откажется отъ своихъ занятій, то имъ не придется голодать. По его мнѣнію, если человѣкъ заработалъ себѣ трудомъ порядочную сумму, то онъ обязанъ отказаться отъ дальнѣйшихъ, занятій по своей части; а Корнелія будетъ спутницею жизни, которою всякій мужчина можетъ гордиться. Мистеръ Тутсъ, вмѣсто отвѣта, пускается въ дикія похвалы совершенствамъ миссъ Домби и намекаетъ, что иногда ему приходило въ голову пустить себѣ пулю въ лобъ. Мистеръ Фидеръ находитъ такой поступокъ безразсуднымъ* и показываетъ ему, какъ лекарство примиряющее съ существованіемъ, портретъ Корнеліи, съ очками и прочими принадлежностями.
Такъ проводятъ вечеръ эти мирныя души. Когда вечеръ смѣнился ночью, мистеръ Фидеръ идетъ домой въ сопровожденіи Тутса, который разстается съ нимъ у самыхъ дверей доктора Блимбера. Но мистеръ Фидеръ только "на фальшивую" поднимается по лѣстницѣ: когда мистеръ Тутсъ скрылся изъ вида, онъ спускается снова и идетъ бродить по взморью одинъ и размышляетъ о своихъ планахъ и надеждахъ. Мистеръ Фидеръ слышитъ ясно, какъ волны говорятъ ему, что докторъ Блимберъ навѣрно откажется отъ педагогическихъ дѣдъ; онъ чувствуетъ романическое удовольствіе, глядя снаружи на старый домъ и мечтая, что докторъ выкраситъ, его напередъ, а потомъ подвергнетъ тщательному исправленію.
Мистеръ Тутсъ также бродитъ взадъ и впередъ около хранилища его безцѣннаго алмаза; въ жалобномъ расположеніи духа и подвергаясь подозрѣніямъ полицій, онъ смотритъ вверхъ на окно, гдѣ видѣнъ свѣтъ, который, безъ-сомнѣнія, въ комнатѣ Флоренсы. Но онъ ошибается: это комната мистриссъ Скьютонъ, Флоренса, уснувшая уже въ другой комнатѣ, видитъ себя въ кроткихъ сновидѣніяхъ среди прежнихъ сценъ, и воспоминанія прошедшаго оживаютъ передъ всю; а между-тѣмъ, фигура, которая въ угрюмой существенности замѣняетъ больнаго малютку, угасшаго въ другомъ мѣстѣ, и напоминаетъ снова -- но какъ различно!-- о смерти и тлѣніи, лежитъ тутъ, безсонная, жалкая и плаксивая. Безобразна и мертвенна лежитъ она на ложѣ не-отдыха; а подлѣ нея, въ страшно-безстрастной красотѣ, которая внушаетъ страхъ угасающимъ глазамъ больной -- сидитъ Эдиѳь. Что говорятъ волны имъ въ тишинѣ ночи?...
-- Эдиѳь, Какая тамъ каменная рука поднялась хочетъ меня ударить?
-- Нѣтъ никакой, матушка; она только въ вашемъ, воображенія.
-- Только въ моемъ воображеніи! Все только въ моемъ воображеніи... Смотри! Невозможно, чтобъ ты не видѣла!..
-- Право, матушка, нѣтъ ничего. Не-уже-ли я бы могла сидѣть спокойно, еслибъ тутъ было дѣйствительно что-нибудь подобное?
-- Спокойно? глядя на нее дико: -- теперь пропало -- а почему ты такъ спокойна? Это не фантазія, Эдиѳь. Мнѣ холодно смотрѣть на тебя, когда ты подлѣ меня.
-- Очень сожалѣю, матушка.
-- Сожалѣешь! Ты, кажется, всегда сожалѣешь... только не обо мнѣ.
Съ этимъ она расплакалась. Метая безпокойную голову со стороны на сторону на подушкѣ, она распространяется о невнимательности дочери, и о томъ, какою она всегда была матерью, и какая добрая мать старуха, которую онѣ встрѣтили, и какого холодностью дочери платятъ матерямъ за ихъ попеченія. Среди всей этой сбивчивой болтовни, она вдругъ умолкаетъ, взглядываетъ на дочь, вскрикиваетъ, что разсудокъ ея уходитъ, и прячетъ лицо и подушку.
Эдиѳь наклоняется, надъ нею съ состраданіемъ и старается успокоить ее. Больная старуха обхватываетъ ея шею обѣими руками и говоритъ съ ужасомъ во взорѣ:
-- Эдиѳь! мы скоро воротимся домой, въ Лондонъ. Ты увѣрена, что я еще ворочусь домой?
-- Да, матушка, да.
-- А что говорилъ тотъ... какъ его зовутъ, я никогда не помнила именъ -- майоръ -- то страшное слово, когда мы уѣзжала -- вѣдь это не правда? Эдиѳь! (вскрикнувъ и вытаращивъ глаза) со мною вѣдь теперь дѣлается не это?
Ночь за ночью, свѣтъ видѣнъ въ окнѣ, и фигура умирающей старухи лежитъ на постели, а подлѣ сидитъ Эдиѳь, и неугомонныя волны взываютъ неумолкно къ обѣимъ. Ночь за ночью, возни охрипли, передавая свои таинства; пыль лежитъ грудами на прибрежьи; морскія птицы поднимаются и парятъ въ воздухѣ; вѣтры и облака стремятся по своему безслѣдному пути; бѣлыя руки манятъ при лунномъ свѣтѣ въ невидимую страну, которая далеко за водами...
И все больная старуха смотритъ въ уголъ, гдѣ каменная рука -- по ея мнѣнію, часть статуи съ какого-нибудь могильнаго памятника -- поднимается, чтобъ ее ударить. Наконецъ, рука эта опускается тяжко; тогда видна на постели нѣмая старуха, съёженная и скорченная; половина ея уже мертва.
Такова фигура, размалеванная и залѣпленая, какъ-будто въ насмѣшку надъ солнцемъ, которую каждый день возятъ шагомъ въ каретѣ черезъ толпу народа; она выглядываетъ по дорогѣ и старается увидѣть "доброе старое твореніе", которое было такою матерью, и дѣлаетъ гримасы, не видя ея въ толпѣ. Такова фигура, которую часто привозятъ на взморье, гдѣ ея экипажъ останавливается; во никакой вѣтръ не навѣетъ на нее свѣжести; ропотъ моря не имѣетъ для нея утѣшительнаго слова. Она лежитъ и-прислушивается къ нему по цѣлому часу; но рѣчь волнъ для нея мрачна и безнадежна; страхъ изображается на лицѣ ея, и когда глаза блуждаютъ въ далекомъ пространствѣ, имъ представляется только широкая полоса печальной пустыни между небомъ и землею.
Флоренсу она видитъ рѣдко, а когда видитъ, то бываетъ сердита и дѣлаетъ гримасы. Эдиѳь подлѣ нея всегда и держитъ Флоренсу дальше отъ своей матери; а Флоренса, ночью, въ своей постели, трепещетъ при мысли о смерти въ такомъ образѣ; она пробуждается и прислушивается, думая, что смерть уже пришла въ домъ. Лучше, чтобъ немногіе глаза видѣли больную: дочь ея бодрствуетъ у кровати одна. Тѣнь даже на этомъ оцѣненномъ рукою смерти лицѣ, заостреніе даже этихъ осунувшихся и угловатыхъ чертъ, и сгущеніе покрывала передъ глазами въ плотность гробоваго покрова, затмившаго послѣдній тусклый свѣтъ -- наконецъ пришли. Блуждающія надъ одѣяломъ руки слабо соединяются ладонями и направляются къ дочери; а голосъ -- непохожій на ея голосъ, или на какой бы то ни было, говорящій смертнымъ языкомъ, звучитъ: "Вѣдь я тебя вскормила!"
Эдиѳь, безъ слезъ, становится на колѣни, чтобъ привести свой голосъ ближе къ поникающей головѣ и отвѣчаетъ:
-- Матушка, можете ли вы меня слышать?
Широко раскрывъ глаза, матъ силится кивнуть.
-- Можете ли вспомнить ночь передъ моею свадьбой?
Голова неподвижна, но выражаетъ какъ-то: "Да".
-- Я сказала вамъ тогда, что прощаю ваше участіе въ ней и молю Бога, чтобъ Онъ простилъ мое собственное въ ней участіе. Я сказала вамъ, что прошлое забыто между нами. Повторяю это и теперь. Поцалуйте меня, матушка.
Эдиѳь приложила губы къ побѣлѣвшимъ губамъ матери, и на мгновеніе все стихло. Но вдругъ мать ея, съ дѣвическимъ смѣхомъ и скелетомъ Клеопатры, поднимается въ постели...
Задерните розовыя занавѣсы! Теперь еще нѣчто на полетѣ. Кромѣ вѣтра и облаковъ... Задерните плотнѣе розовые занавѣсы!
-----
Извѣстіе о происшедшемъ послано въ городъ къ мистеру Домби, который ѣдетъ къ кузену Финиксу, все еще не рѣшившемуся отправиться въ Баден-Баденъ и также сейчасъ получившему печальное увѣдомленіе. Такое добродушное существо, какъ кузенъ Финиксъ, создано нарочно для свадебъ и похоронъ, а положеніе его въ семействѣ требуетъ, чтобъ съ нимъ совѣтовались.
-- Домби, говоритъ кузенъ Финиксъ: -- клянусь душою, мнѣ очень-непріятно видѣть васъ по такому горестному случаю. Бѣдная тётка! Она была чертовски-живая женщина...
-- Очень, отвѣчаетъ сухо мистеръ Домби.
-- И отправилась, право, молодою, знаете, принимая въ разсчетъ... Увѣряю васъ, въ день вашей свадьбы я считалъ ее надежною еще лѣтъ на двадцать. Въ сущности факта, я сказалъ одному знакомому у Брука -- маленькому Билли Джо перу... вы его знаете, навѣрно -- съ лорнетомъ въ одномъ глазѣ?
Мистеръ Домби дѣлаетъ отрицательный знакъ.-- Касательно похоронъ, намекаетъ онъ:-- я бы полагалъ...
-- Да, клянусь жизнью, возражаетъ кузенъ Финиксъ, поглаживая свой подбородокъ, до котораго рука его только-что достала изъ-подъ подтяжекъ: -- право, не знаю. Въ моемъ имѣньи есть мавзолей въ паркѣ, да я боюсь, что онъ очень-неисправенъ и, въ сущности факта, въ чертовски-плохомъ состояніи. Но еслибъ, онъ не былъ немножко-далеко, я бы, пожалуй, починилъ его; да бѣда еще вотъ какая: туда, я боюсь, съѣзжаются разные люди и дѣлаютъ пикники за желѣзною рѣшеткой, въ оградѣ.
Мистеру Домби ясно, что это мѣсто неприлично.
-- Тамъ есть въ деревнѣ необыкновенно-хорошая церковь, продолжаетъ задумчиво кузенъ Финиксъ:-- чистый обративъ старинной англо-норманской архитектуры и удивительно нарисованная этою мастерицей, лэди. Дженни Финчбюри -- она ходитъ въ преузкомъ корсетѣ и претуго шнуруется -- да ту испортили штукатуркой, а притомъ, очень-далеко отсюда.
-- Можетъ-быть, Брайтонъ, надоумилъ мистеръ Домби.
-- Клянусь честью, Домби, лучшаго намъ ничего и не придумать! Эта на мѣстѣ, видите, и тамъ вообще очень-весело живутъ.
-- А когда полагаете вы?
-- Я сочту обязанностью согласиться на любой день, который вы сами вздумаете назначить. Я буду имѣть пребольшое удовольствіе -- печальное удовольствіе, разумѣется -- проводить мою бѣдную тётку къ предѣламъ... то-есть, въ сущности факта, до могилы, заключаетъ кузенъ Финиксъ, не успѣвъ въ болѣе-краснорѣчивомъ риторическомъ оборотѣ.
-- Угодно ли вамъ будетъ выѣхать изъ города въ понедѣльникъ? спросилъ мистеръ Домби.
-- Понедѣльникъ для меня самый удобный день; ничего не можетъ быть совершеннѣе. Въ-слѣдствіе чего мистеръ Домби обѣщаетъ кузену Финиксу заѣхать за нимъ въ понедѣльникъ и откланивается. Кузенъ Финиксъ провожаетъ его до лѣстницы и говорите на прощаньи:-- право, мнѣ очень-жаль, Домби, что вамъ приходится имѣть столько хлопотъ.
-- Вовсе нѣтъ, отвѣчаетъ мистеръ Домби.
Въ назначенное время, сходятся кузенъ Финиксъ и мистеръ Домби, ѣдутъ въ Брайтонъ, гдѣ представляютъ своими особами всѣхъ остальныхъ оплакивателей кончины умершей дамы, и провожаютъ ея бренные останки до мѣста вѣчнаго успокоенія. Кузенъ Финиксъ, сидя въ траурной каретѣ, узнаётъ по дорогѣ несчетное множество знакомыхъ, но изъ приличія не обращаетъ на нихъ вниманія, а только исчисляетъ ихъ вслухъ, но пѣрѣ появленія, для назиданія мистера Домби: "Томъ Джонсонъ, съ пробковою ногой; отъ Вайта. Какъ, ты здѣсь, Томми? Ф о лей, на кровной кобылѣ. См а лдеры, дѣвушки"... и такъ далѣе. Во время похоронной церемоніи, кузенъ Финиксъ смотритъ уныло, замѣчая, что такія обстоятельства заставляютъ человѣка подумать, въ сущности факта, о своей ненадежности; глаза его дѣйствительно влажны, когда все кончилось. Но онъ скоро успокоивается. То же дѣлаютъ всѣ остальные друзья и родственники покойной мистриссъ Скьютонъ, о которой майоръ постоянно разсказываетъ въ своемъ клубѣ, что она никогда не куталась какъ должно; а дѣвица "со спиною", которая такъ хлопочетъ съ своими вѣками, говоритъ съ легкимъ вскрикиваньемъ, что покойница была необычайно-стара и умерла отъ разнаго рода ужасовъ, и... лучше не упоминайте, объ этомъ.
Итакъ, мать Эдиѳи лежитъ въ землѣ, не "упоминаемая" милыми подругами, которыя глухи къ войнамъ, охрипшимъ отъ повторенія своихъ таинствъ; слѣпы къ пыли, лежащей грудами на прибрежьи, и не видятъ бѣлыхъ рукъ, которыя при лунномъ свѣтѣ манятъ въ невидимую страну, далекую, за водами... Но все идетъ по-прежнему, на взморьѣ неизвѣстнаго моря; Эдиѳь стоитъ тамъ одна, прислушивается къ волнамъ, бросающимъ ей подъ ноги сырыя колючія травы, которыми будетъ усыпанъ дальнѣйшій жизненный путь ея.