ГЛАВА IV.
Семейныя обстоятельства.
Для человѣка съ характеромъ мистера Домби, было бы не въ порядкѣ вещей, еслибъ самовластная жосткость его нрава смягчилась отъ отпора, какой онъ встрѣтилъ въ непреклонномъ духѣ Эдиѳи, или, еслибъ холодная и крѣпкая броня гордости, въ которой онъ прожилъ весь свой вѣкъ, сдѣлалась гибче отъ постояннаго столкновенія съ надменною и презрительною небрежностію. Проклятіе такихъ характеровъ -- главная доля тяжкаго возмездія, которое они находятъ въ самихъ-себѣ -- заключается въ томъ, что если почтительность и уступчивость вздуваютъ сильнѣе ихъ дурныя качества, служа пищею, на которой эти качества вырастаютъ, то, съ другой стороны, отпоръ и непризнаніе ихъ взъискательныхъ требованій поджигаютъ ихъ не менѣе. Зло это находитъ равномѣрную поддержку своей растительной силѣ и распространенію въ противоположныхъ крайностяхъ: сладкое, или горькое, уничиженіе или гордый отпоръ, все равно -- оно все-таки порабощаетъ грудь, которую избрало своимъ трономъ; боготворимое или отвергнутое, оно владыка столь же неумолимый, какъ демонъ старинныхъ балладъ.
Относительно первой своей жены, мистеръ Домби, въ напыщенномъ высокомѣріи, держалъ себя какъ верховное существо, какимъ почти воображалъ себя. Онъ былъ для нея "мистеръ Домби" съ первой минуты, когда она его увидѣла, и остался "мистеромъ Домби" до ея послѣдняго издыханія. Онъ предъявлялъ ей свое величіе въ-теченіе всей ихъ брачной жизни, и она кротко признавала его. Онъ сидѣлъ въ неприступной напыщенности на своемъ тронѣ, а она оставалась съ неизмѣннымъ смиреніемъ на нисшей его ступени: онъ почиталъ величайшимъ благомъ жить такимъ-образомъ, предаваясь въ одиночествѣ одной постоянной мысли. Онъ воображалъ себѣ, что гордый характеръ второй жены соединится съ его собственнымъ, будетъ имъ поглощенъ и тѣмъ возвыситъ еще больше его величіе; онъ видѣлъ себя надменнѣе, чѣмъ когда-нибудь, покоривъ своей власти надменность Эдиѳи, и никакъ не допуская даже тѣни возможности сопротивленія съ ея стороны. А теперь, видя, какъ на каждомъ шагу его ежедневной жизни надменность эта возстаетъ противъ него, обращая къ нему холодное, презрительное и вызывающее на бой лицо,-- гордость его, вмѣсто того, чтобъ увянуть или поникнуть отъ такихъ ударовъ, пустила новые отпрыски, сдѣлалась сосредоточеннѣе и напряженнѣе, мрачнѣе, сердитѣе, раздражительнѣе и непреклоннѣе чѣмъ когда-нибудь.
Кто носитъ такую броню, того постигаетъ другое, не менѣе тяжкое возмездіе: броня эта непроницаема для примиренія, любви и довѣренности; она не пропускаетъ извнѣ никакого кроткаго участія, никакой нѣжности, никакихъ сердечныхъ движеній; но за то и нисколько не защищаетъ самолюбія, которое получаетъ самыя глубокія раны, и уязвимо какъ голая грудь передъ сталью. Тогда раны самолюбія болятъ такъ нестерпимо и въ нихъ зараждастся такой мучительный гной, какого не знаютъ никакія другія раны -- даже тѣ, которыя наноситъ рука гордости, одѣтая въ желѣзную перчатку, гордости слабѣйшей, обезоруженной и поверженной на землю.
Таковы были его раны. Онъ чувствовалъ ихъ ѣдкую боль въ уединеніи своихъ старыхъ покоевъ, куда теперь снова сталъ удаляться чаще и гдѣ проводилъ долгіе, одинокіе часы. По-видимому, судьба создала его гордымъ и могущественнымъ, но всегда былъ онъ жалкимъ и слабымъ тамъ, гдѣ бы хотѣлъ быть сильнѣе. Кому же суждено исполнить надъ нимъ этотъ приговоръ?
Кому? Кто овладѣлъ любовью его жены, какъ нѣкогда овладѣлъ любовью сына? Кто доказалъ ему такъ ясно эту новую побѣду, когда онъ сидѣлъ въ темномъ углу комнаты? Кто дѣлалъ малѣйшимъ своимъ словомъ то, чего не могли сдѣлать всѣ его усилія? Кто это существо, неподдержанное его любовью, вниманіемъ и заботливостью, которое выросло и сдѣлалось прекраснымъ и цвѣтущимъ, когда умирали тѣ, на комъ онъ основывалъ всѣ своя надежды? Кому тутъ быть, какъ не той самой дочери, на которую онъ часто смотрѣлъ съ безпокойствомъ въ ея осиротѣломъ дѣтствѣ, съ нѣкоторою даже боязнью, что современемъ будетъ ее ненавидѣть? Теперь предчувствіе это сбылось: онъ ненавидѣлъ дочь въ глубинѣ своего сердца.
Да, онъ опасался ненависти; но то была ненависть, хотя Флоренсу окружали еще по временамъ слабые проблески свѣта, къ которому она предстала ему въ достопамятный вечеръ возвращенія его домой съ молодою супругой. Онъ зналъ теперь, что она прекрасна; не оспоривалъ въ ней граціозности и привлекательности, и сознавался внутренно, что появленіе ея, почти, взрослой, было для него До нѣкоторой степени сюрпризомъ. Но онъ даже это обращалъ противъ нея. Въ своемъ сердитомъ и болѣзненномъ раздумье, несчастный человѣкъ, глухо постигавшій свое отчужденіе отъ всѣхъ сердецъ и неопредѣленно стремившійся къ тому, что отталкивалъ отъ себя во всю жизнь, составилъ мысленно превратную картину своихъ правъ и обидъ, и оправдывался ею противъ дочери. Чѣмъ больше достоинствъ она въ себѣ предвѣщала, тѣмъ къ большимъ притязаніямъ былъ онъ расположенъ на ея любовь и покорность. Обнаружила ли она когда-нибудь дочернюю любовь и покорность къ нему? Чью жизнь старалась она украсить -- его или Эдиѳи? Для кого были ея привлекательныя качества -- для него или для Эдиѳи? Почему онъ и она не были между собою никогда какъ отецъ и дочь? Они были всегда отчуждены другъ отъ друга. Она поперечила ему вездѣ и во всемъ. Теперь она въ заговорѣ противъ него. Самая.красота ея смягчала сердца, закаленныя противъ него крѣпче стали, и оскорбляла своимъ противоестественнымъ торжествомъ.
Можетъ-быть, во всемъ этомъ участвовалъ ропотъ заговорившаго въ груди его, чувства -- хотя пробужденнаго себялюбіемъ и сознаніемъ своего невыгоднаго положенія -- чувства того, чѣмъ бы она могла сдѣлать его жизнь. Но онъ заглушилъ отдаленный громъ шумомъ прибоя моря своей гордости. Онъ не хотѣлъ слушать ничего, кромѣ внушеніи гордости. И въ этой гордости -- грудѣ несообразностей, огорченія и добровольно-претерпѣваемыхъ пытокъ, ненавидѣлъ дочь.
Сердитому, упрямому, своенравному демону, который, владѣлъ имъ, Эдиѳь противопоставила во всей силѣ свою гордость другаго свойства. Никогда не могли бы они жить счастливо вмѣстѣ; но ничто не могло сдѣлать жизнь ихъ несчастнѣе, какъ упрямая и рѣшительная борьба такихъ элементовъ. Его гордость настаивала на поддержаніи великолѣпнаго первенства и хотѣла вынудить сознаніе ея въ этомъ превосходствѣ. Она же допустила бы замучить себя до смерти и все-таки обращала бы на него надменный взглядъ холоднаго, непреклоннаго презрѣнія. Вотъ, какъ отвѣчала ему Эдиѳь! Онъ не подозрѣвалъ, черезъ какую бурную внутреннюю борьбу прошла она прежде, чѣмъ увѣнчалась благополучіемъ супружества съ нимъ. Онъ не подозрѣвалъ, какимъ неизмѣримымъ пожертвованіемъ въ ея глазахъ было то, что она позволила ему называть себя его женою.
Мистеръ Домби рѣшился показать ей свою власть. Не должно быть ничьей воли, кромѣ его. Онъ желалъ видѣть ее гордою, но гордою за себя, а не противъ себя. Сидя одинъ и ожесточаясь болѣе и болѣе, онъ часто слыхалъ, какъ она выѣзжала и возвращалась домой, крутясь въ вихрѣ лондонской жизни, не заботясь насколько, нравится ему это или нѣтъ, и думая о его удовольствіи или неудовольствіи не болѣе, какъ еслибъ онъ былъ ея конюхомъ. Ея выспреннее и холодное равнодушіе -- его неоспоримая принадлежность, ею присвоенная -- уязвляло его больше, чѣмъ бы могло уязвить всякое другое обращеніе. Онъ рѣшился преклонить ее передъ своею великолѣпною и величавою волей.
Мысли эти давно уже бродили въ головѣ его. Однажды ночью, услышавъ ея поздній пріѣздъ домой, онъ дошелъ въ ея покоя. Она была одна, въ блестящемъ нарядѣ, и только-что воротилась къ себѣ изъ комнаты матери. Лицо ея было грустно и задумчиво, когда онъ направлялся къ ней; но она замѣтила его въ дверяхъ: взглянувъ на отраженіе этого лица въ зеркалѣ, онъ не замедлилъ увидѣть, какъ въ рамкѣ, нахмуренное чело и омраченную красоту, столь хорошо ему знакомыя.
-- Мистриссъ Домби, сказалъ онъ входя: -- я долженъ просить позволенія сказать вамъ нѣсколько словъ.
-- Завтра, былъ лаконическій отвѣтъ.
-- Нѣтъ времени удобнѣе настоящаго, сударыня, возразилъ онъ.-- Вы ошибаетесь на счетъ вашего положенія. Я привыкъ выбирать время самъ, а не ждать на это распоряженія другихъ. Вы, кажется, не совершенно понимаете, кто я и что я, мистриссъ Домби.
-- А мнѣ кажется, что я понимаю васъ очень-хорошо.
Про этихъ словахъ, она взглянула на него, а потомъ, скрестивъ на волнующейся груда свои бѣлыя руки, блестѣвшія золотомъ и брильянтами, она отвернулась.
Будь она менѣе прекрасна и менѣе величава въ своемъ холодномъ спокойствіи, она, можетъ-быть, не убѣдила бы его такъ могущественно въ невыгодности его положенія, которое поразило его гордость въ самое сердце. Но она имѣла эту силу, и онъ чувствовалъ это болѣзненно. Онъ оглянулся вокругъ себя въ комнатѣ; вездѣ были разбросаны великолѣпные уборы, дорогія принадлежности самаго роскошнаго туалета, блестящія украшенія, разбросанныя не по прихоти или безпечности (какъ-бы онъ могъ подумать), но изъ упорнаго, надменнаго пренебреженія къ цѣннымъ вещамъ -- и самолюбію его стало еще больнѣе. Цвѣточныя гирлянды, разноцвѣтныя перья, драгоцѣнные каменья, кружева, шелки, атласы -- куда бы онъ ни посмотрѣлъ, вездѣ богатства раскиданы съ презрѣніемъ; по всему видно, что ихъ ставятъ ни во что. Самые брильянты -- свадебный подарокъ -- которые нетерпѣливо поднимались и опускались на груди ея, какъ-будто жаждали разорвать замокъ, державшій ихъ вокругъ шеи, и покатиться на полъ, гдѣ бы она могла попирать ихъ ногами.
Онъ чувствовалъ свою невыгоду и обнаружилъ это. Торжественный, но чуждый среди этихъ разноцвѣтныхъ драгоцѣнностей и сладострастнаго блеска -- чуждый и принужденный передъ надменною обладательницею всего этого, обладательницею, которой отталкивающая красота отражалась тутъ вездѣ и во всемъ, какъ въ счетномъ множествѣ осколковъ разбитаго зеркала -- онъ ощущалъ смущеніе и неловкость. Все, способствовавшее къ ея небрежному самообладанію, уязвляло его заживо. Взбѣшенный на самого-себя, онъ сѣлъ и продолжалъ съ нисколько-неулучшеннымъ расположеніемъ духа;
-- Мистриссъ Домби, я считаю необходимымъ, чтобъ мы дошли до взаимнаго уразумѣнія другъ друга. Ваше поведеніе мнѣ не нравится, сударыня.
Она взглянула на него слегка еще разъ и снова отвернулась; во она могла бы говорить цѣлый часъ и выразила бы меньше.
-- Повторяю вамъ, мистриссъ Домби: мнѣ не нравится. Я уже имѣлъ случай замѣтить, что желаю въ этомъ перемѣны. Теперь я требую этого настоятельно.
-- Вы избрали приличный случай для своего перваго выговора, сударь, приняли приличную манеру и употребляете приличныя выраженія. Вы требуете настоятельно! Отъ меня!...
-- Сударыня, возразилъ мистеръ Домби съ самымъ наступательно-величественнымъ видомъ:-- я сдѣлалъ васъ своею женою. Вы носите мое имя. Вы раздѣляете мое положеніе въ свѣтѣ и мою репутацію. Я не хочу упоминать, что свѣтъ вообще считаетъ васъ отличенною такимъ союзомъ; по скажу, что привыкъ настаивать съ тѣми, кто со мною связанъ и кто отъ меня зависитъ.
-- Чѣмъ изъ двухъ угодно вамъ считать меня?
-- По моему мнѣнію, жена моя должна быть -- и есть, волею или неволей, тѣмъ и другимъ, мистриссъ Домби.
Она устремила на него пристальный взоръ и сжала дрожащія губы. Онъ видѣлъ, какъ заколыхалась грудь ея, видѣлъ, какъ лицо ея вспыхнуло и потомъ поблѣднѣло. Все это онъ могъ знать и зналъ, но онъ не зналъ, что ее удерживало одно слово, которое шептало въ самомъ глубокомъ тайникѣ ея сердца, и слово это было: Флоренса!
Слѣпой безумецъ, бросающійся въ пропасть! Онъ воображалъ, что она стоитъ въ страхѣ передъ нимъ!
-- Вы слишкомъ-расточительны, сударыня, продолжалъ, мистеръ Домби.-- Вы безразсудно-расточительны. Вы тратите множество денегъ -- или то, что было бы множествомъ для большей части мужей -- посѣщая такія общества, которыя мнѣ безполезны и вообще даже непріятны для меня. Я настоятельно требую совершенной перемѣны во всемъ этомъ. Знаю, что новизна обладанія десятою долей тѣхъ средствъ, какими надѣлило васъ счастье, вовлекаетъ иногда дамъ въ крайнее мотовство. Этого было уже больше, чѣмъ довольно. Я желаю, чтобъ уроки другаго рода, которыми пользовалась мистриссъ Грэнджеръ, послужили къ насталенію мистриссъ Домби.
Тотъ же пристальный взглядъ, тѣ же дрожащія губы, волнующаяся грудь, и лицо, то багровое, то бѣлое какъ полотно -- и попрежнему шопотъ: Флоренса, Флоренса, отзывавшійся ей въ каждомъ біеніи сердца.
Наглое самодовольствіе мистера Домби окрылилось при видѣ темой перемѣны въ Эдиѳи. Разбухнувъ отъ ей прошлаго презрѣнія и его собственнаго недавняго сознанія своей невыгоды, не менѣе; какъ отъ теперешней покорности (такъ онъ воображалъ ея душевное состояніе), оно было слишкомъ-сильно для его груди и вырвалось изъ всякихъ границъ. Кто могъ противиться его величественной волѣ! Онъ рѣшился переломить -- и вотъ, смотрите!
-- Также точно, сударыня, продолжалъ онъ полновластно-повелительнымъ тономъ:-- вы поймете ясно, что ко мнѣ должно относиться во всемъ, что должно мнѣ повиноваться. Мнѣ должно показывать положительнымъ образомъ передъ свѣтомъ почтительность и сознаніе моей власти, сударыня. Я къ этому привыкъ, Я требую этого, какъ своего права. Короче, я этого хочу, считаю это приличнымъ вознагражденіемъ за доставшееся вамъ возвышеніе въ свѣтѣ, и полагаю, что никто не удивится моему требованію, или вашему повиновенію... Мнѣ, мнѣ! прибавилъ онъ особенно-выразительно.
Ни слова отъ нея. Никакой перемѣны въ ней. Глаза прикованы по прежнему къ его лицу.
-- Я узналъ отъ вашей матушки, мистриссъ Домби, сказалъ онъ съ магистерскою важностью: -- это, вѣроятно, извѣстно и вамъ -- что для ея здоровья ей очень рекомендуютъ жить въ Брайтонѣ. Мистеръ Каркеръ былъ такъ добръ...
Она вдругъ вся измѣнилась. Лицо и грудь запылали, какъ-будто ихъ озарило краснымъ заревомъ зловѣщаго солнечнаго заката. Не упустивъ замѣтить это и перетолковать по-своему, мистеръ Домби продолжалъ:
-- Мистеръ Каркеръ былъ такъ добръ, что поѣхалъ туда и нанялъ намъ на время домъ. По возвращеніи хозяйства въ Лондонъ, я пріиму мѣры, какія сочту полезными для лучшаго имъ управленія. Одною изъ нихъ будетъ приглашеніе сюда (если это возможно) весьма-почтенной особы, находящейся въ ограниченныхъ обстоятельствахъ, одной мистриссъ Пинчинъ, которая занимала нѣкогда довѣренное мѣсто въ моемъ семействѣ: она будетъ здѣсь въ качествѣ домоправительницы. Такое хозяйство, какъ это, надъ которымъ предсѣдательствуютъ только по имени, мистриссъ Домби, требуетъ способной головы.
Она перемѣнила свое положеніе прежде, чѣмъ онъ дошелъ до послѣдней фразы, и теперь сидѣла -- все не- сводя съ него глазъ -- вертя на рукѣ браслетъ, не легкимъ женскимъ, прикосновеніемъ, но нажимая и двигая имъ по гладкой кожѣ, такъ-что на ней обозначился красный рубецъ.
-- Я замѣтилъ, сказалъ мистеръ Домби: -- и этимъ окончу то, что счелъ нужнымъ сообщить вамъ теперь, мистриссъ Домби -- я замѣтилъ сейчасъ, сударыня, что вы приняли особеннымъ образомъ упоминаніе мое о мистерѣ Каркерѣ. По случаю обнаруженія вамъ при этомъ довѣренномъ лицѣ моего неудовольствія касательно вашей манеры принимать моихъ гостей, вамъ было угодно объявить возраженіе противъ его присутствія. Вамъ прійдется преодолѣть свое неудовольствіе, сударыня, и привыкнуть къ вѣроятности видѣть. мистера Каркера при многихъ подобныхъ случаяхъ, если вы не воспользуетесь средствомъ отвратить это -- средствомъ, которое въ вашихъ рукахъ, то-есть, если вы перестанете подавать мнѣ поводъ къ неудовольствію на васъ. Мистеръ Каркеръ -- продолжалъ мистеръ Домби, который, послѣ замѣченнаго имъ сейчасъ волненія, надѣялся этимъ способомъ вѣрнѣе усмирить гордость своей жены, а, можетъ-быть, желалъ также выказать передъ этимъ джентльменомъ свою власть въ новомъ и торжественномъ видѣ: -- мистеръ Каркеръ, пользуясь моею довѣренностью, мистриссъ Домби, можетъ до такой степени пользоваться и вашею. Надѣюсь, мистриссъ Домби, продолжалъ онъ послѣ краткаго молчанія, въ-теченіе котораго, въ усугубившейся надменности, онъ, по-видимому, остановился на своей идеѣ: -- что мнѣ не будетъ случая поручать мистеру Каркеру передавать вамъ мои замѣчанія или выговоры; но какъ въ моемъ положеніи и при моей репутаціи было бы унизительно вступать часто въ мелочные споры съ дамою, которой я сдѣлалъ величайшее отличіе, какое только къ моей власти, я не задумаюсь воспользоваться его услугами, когда сочту это нужнымъ...
-- Теперь, подумалъ онъ, вставая съ полнымъ убѣжденіемъ въ своемъ нравственномъ могуществѣ, и вставая болѣе негибкимъ и непроницаемымъ чѣмъ когда-нибудь: она знаетъ меня и мою рѣшимость.
Рука, которая такъ нажимала браслетъ, легла тяжело на грудь Эдиѳи, но она все смотрѣла на мужа съ неизмѣнившимся лицомъ, и сказала тихимъ голосомъ:
-- Постойте... ради самого Бога! Я должна говорить вами.
Почему она не заговорила въ-теченіе нѣсколькихъ, минутъ, и какая внутренняя борьба- сдѣлала ее неспособною говорить, между-тѣмъ, какъ сильное принужденіе дало лицу ея неподвижность мрамора? Она смотрѣла на него ни покорно, ни непокорно, безъ дружбы или ненависти, безъ гордости или смиренія -- только вопрошающимъ взглядомъ.
-- Соблазняла ли я васъ когда-нибудь, чтобъ вы искали моей руки? Прибѣгала ли я когда-нибудь къ лукавству для привлеченія васъ? Была ли я съ вами любезнѣе, когда вы искали моей руки, чѣмъ теперь, послѣ нашей свадьбы? Была ли я съ вами когда-нибудь другою, нежели теперь?
-- Сударыня, я не вижу никакой надобности входить въ такія разсужденія...
-- Думали ли вы, что я васъ люблю? Знали ли вы, что этого никогда не было? Заботились ли вы когда-нибудь -- вы, мужчина!-- о моемъ сердцѣ и о томъ, какъ пріобрѣсти такую недостойную вещь? Было ли въ нашемъ торгѣ какое-нибудь жалкое притязаніе на любовь -- съ моей стороны или съ вашей?
-- Вопросы эти не имѣютъ никакой цѣли, сударыня.
Она встала между имъ и дверью, чтобъ загородитъ ему дорогу, и, выпрямившись во всю величавость своего стройнаго стана, продолжала смотрѣть на. него пристально.
-- Вы отвѣчаете на каждый изъ этихъ вопросовъ. Вы отвѣчаете мнѣ прежде, чѣмъ я говорю -- да. Какъ можете вы этому помочь, вы, которому жалкая истина извѣстна столько же, какъ и мнѣ? Теперь, скажите мнѣ: еслибъ я любила васъ до обожанія, могла ли бы я сдѣлать больше, какъ отдать вамъ всю мою волю и все мое существо, чего вы сейчасъ требовали? Еслибъ сердце мое было чисто и совершенно непорочно, а вы были бы его идоломъ, могли ли бъ вы требовать большаго и получить больше?
-- Вѣроятно нѣтъ, сударыня, отвѣчалъ онъ холодно.
-- Вы знаете, что я вовсе не такова. Вы видите, какъ я за васъ смотрю, я можете прочитать на лицѣ моемъ теплоту страсти, которую я къ вамъ питаю. (Ни малѣйшаго движенія его гордыхъ губъ, ни малѣйшаго проблеска огня въ черныхъ глазахъ, ничего, кромѣ того же пристальнаго и вопрошающаго взора, не сопровождало этихъ словъ.) Вы знаете мою исторію... Вы говорили о моей матери... Не-уже-ли вы думаете, что можете унизить или переломить меня до покорности и послушанія?
Мистеръ Домби улыбнулся, какъ улыбнулся бы при вопросѣ, въ состояніи ли онъ выплатить десять тысячь фунтовъ стерлинговъ.
-- Если есть что-нибудь необыкновенное тутъ, сказала она съ легкимъ движеніемъ руки къ лицу, какъ и прежде, неподвижному и безвыразительному, кромѣ того же пытливаго взгляда:-- такъ-какъ я знаю, что теперь необыкновенныя чувства здѣсь (приподнявъ прижатую къ груди руку и тяжко опустивъ ее) -- подумайте, что теперешняя просьба моя къ вамъ имѣетъ значеніе, которое выходитъ изъ ряда обыкновенныхъ. Да, прибавила она поспѣшно, какъ-будто въ отвѣтъ на нѣчто, отразившееся на лицѣ его: -- я собираюсь просить васъ.
Мистеръ Домби, съ небрежно-снисходительнымъ наклоненіемъ подбородка, отъ-чего зашумѣлъ его туго-накрахмаленный галстухъ -- сѣлъ на стоявшую подлѣ него софу и приготовился слушать просьбу жены.
-- Если вы можете повѣрить, что я теперь въ такомъ состояніи духа... (ему почудились слезы на глазахъ ея, и онъ подумалъ съ самодовольствіемъ, что довелъ ее до этого, хотя ни одна слеза не скатилась по щекѣ Эдиѳи, и она смотрѣла на него съ такою же твердостью, какъ всегда)... если я нахожусь въ такомъ состояніи духа, которое дѣлаетъ мои слова невѣроятными для меня-самой, потому-что они сказаны человѣку, сдѣлавшемуся моимъ мужемъ, а что еще важнѣе, сказаны вам и, то вы, можетъ-быть, придадите имъ больше вѣса. Къ мрачной цѣли, къ которой мы оба стремимся и можемъ дойдти, мы запутываемъ на пути не однихъ себя -- это было бы еще неважно, но и другихъ.
Другихъ! Онъ понялъ, на кого метило это слово, и угрюмо нахмурился.
-- Я говорю съ вами ради другихъ... также ради васъ-самихъ, и ради меня. Съ самой нашей свадьбы, вы обращались со мною нагло-надменно, и я отплачивала вамъ тѣмъ же. Вы показывали мнѣ и всѣмъ, кому случалось насъ окружать, что сдѣлали мнѣ большую честь и большую милость, женившись на мнѣ. Я думала иначе и показывала это ясно. Вы, кажется, не понимаете, или (сколько зависѣло бы отъ вашей воли) не желаете, чтобъ каждый изъ насъ шелъ своимъ отдѣльнымъ путемъ: вмѣсто этого, вы ждете отъ меня покорности, которой никогда не получите.
Хотя лицо ея было то же, однако слово "никогда" получило свое могущественное Значеніе отъ самаго дыханія, съ которымъ было выговорено.
-- Я не чувствую никакой вѣрности къ вамъ, вы это знаете. Вы бы и не заботились о ней, еслибъ я даже любила или могла любить васъ. Также точно я знаю, что и вы не питаете никакой нѣжности ко мнѣ. Но мы соединены другъ съ другомъ, и въ этихъ узахъ, какъ я уже сказала, запутаны, другіе. Мы оба должны умереть; мы оба уже въ связи съ мертвыми, каждый черезъ маленькаго ребенку. Будемъ удерживаться...
Мистеръ Домби тяжело перевелъ духъ, какъ-будто хотѣлъ сказать: о! такъ вотъ что!
-- Нѣтъ богатства, продолжала она, поблѣднѣвъ сильнѣе, тогда, какъ глаза заблестѣли еще большею выразительностью -- которымъ можно было бы купить у меня эти слова, или ихъ значеніе. Сказанныя разъ, не воротятся ни отъ какого богатства, на отъ какой власти. Я чувствую ихъ, взвѣсила ихъ смыслъ, и останусь вѣрною, потому-что рѣшилась. Если вы дадите. мнѣ обѣщаніе удерживаться съ вашей стороны, я обѣщаю вамъ удерживаться съ своей. Мы самая несчастная чета, изъ которой исторгнуты, по различнымъ причинамъ, всѣ чувства, дающія супружеское счастіе, или, по-крайней-мѣрѣ, оправдывающія супружество; но со-временемъ можетъ зародиться между нами нѣкоторое дружество, или нѣкоторое приспособленіе другъ къ другу. Я постараюсь надѣяться этого, если вы попытаетесь сдѣлать то же; буду смотрѣть съ надеждою на лучшее и счастливѣйшее употребленіе своихъ зрѣлыхъ лѣтъ, чѣмъ то, какое сдѣлала изъ своей юности и лучшей поры жизни!
Все это проговорила она тихимъ и яснымъ голосомъ, который не возвышался и не понижался ни раза; кончивъ, она опустила руку, которою удерживала грудь и принуждала себя къ безстрашію и наружному спокойствію: руку, но не взоры, которые такъ пристально наблюдали его лицо!!
-- Сударыня, сказалъ мистеръ Домби, съ крайнею степенью достоинства:-- я не могу принять никакихъ предложеній такого необыкновеннаго свойства.!
Она все смотрѣла на него безъ малѣйшаго измѣненія въ лицѣ.
-- Я не могу, продолжалъ онъ, вставая: -- согласиться пересуживать или подвергать переговорамъ съ вами, мистриссѣ Домби, предмета, О которомъ вамъ уже извѣстны мои мысли и ожиданія. Я объявилъ свой ultimatum, сударыня, и мнѣ осталось только просить васъ обратить на него самое серьёзное вниманіе.
Надобно было видѣть, какъ лицо ея вдругъ приняло свое прежнее выраженіе, только съ усилившеюся энергіей; какъ эти глаза опустились, будто переставъ смотрѣть на какой-нибудь низкій и противный предметъ; какъ вдругъ озарилось это надменное чело, какъ презрѣніе, гнѣвъ, негодованіе и отвращеніе пробились наружу, а блѣдная тѣнь мольбы исчезла, будто легкій наръ! Ему оставалось только смотрѣть на это, и смотрѣть къ своему уничиженію.
-- Ступайте, сударь! сказала она, указавъ повелительнымъ жестомъ на дверь.-- Нашъ первый и послѣдній откровенный разговоръ кончился. Ничто не можетъ раздѣлить насъ больше того, какъ мы будемъ раздѣлены съ этихъ поръ.
-- Я пойду своимъ путемъ, сударыня, возразилъ мистеръ Домби: -- и будьте увѣрены, ничто не совратитъ меня съ него.
Она молча обернулась къ нему спиною и сѣла передъ зеркаломъ.
-- Полагаюсь на лучшее уразумѣніе вами вашихъ обязанностей, на болѣе-основательныя чувства, и на болѣе-вѣрныя внушенія вашего разсудка, сударыня.
Ни слова въ отвѣтъ. Онъ видѣлъ въ зеркалѣ, что лицо ея не выражало ни малѣйшаго помышленія о немъ, будто онъ былъ не больше, какъ незримымъ паукомъ на стѣнѣ или перебѣгавшимъ по полу жукомъ, или, вѣрнѣе, будто онъ былъ тѣмъ или другимъ, видѣннымъ и раздавленнымъ ею насѣкомымъ, отъ котораго она сейчасъ только отвернулась, и потомъ забыла, какъ о ничтожной, мертвой гадинѣ въ родѣ околѣвающихъ ежедневно на землѣ.
Онъ оглянулся назадъ, дойдя до дверей, и окинулъ взоромъ роскошный, ярко-освѣщённый покой, раскиданные вездѣ прекрасные и блестящіе предметы, фигуру Эдиѳи передъ зеркаломъ въ великолѣпномъ бальномъ нарядѣ, и посмотрѣлъ еще разъ налицо ея, какимъ увидѣлъ его въ зеркалѣ; дотомъ онъ отправился въ свою старую комнату, посвященную размышленіямъ, унося съ собою въ мысляхъ живую картину всего этого и блуждающую, безотчетную мысль, какія иногда бродятъ въ человѣческой головѣ: каково будетъ смотрѣть эта комната, когда онъ увидитъ ее въ слѣдующій разъ?
Впрочемъ, мистеръ Домби былъ вообще весьма-молчаливъ, весьма-величавъ и твердо убѣжденъ въ непремѣнномъ достиженіи своей цѣли. Такимъ онъ и остался.
Онъ не былъ расположенъ сопровождать свое семейство въ Брайтонъ, но благосклонно увѣдомилъ Клеопатру за завтракомъ, въ утро ихъ отъѣзда, послѣдовавшаго дня черезъ два послѣ описанной вами супружеской сцены, что его можно скоро ожидать въ тѣхъ мѣстахъ. Нужно было спѣшить доставить Клеопатру куда-нибудь въ здоровое мѣсто: она казалась рѣшительно на ущербѣ и быстро-склонявшеюся къ землѣ.
Не претерпѣвъ рѣшительнаго вторичнаго припадка болѣзни, старуха, по-видимому, отползла назадъ въ своемъ выздоровленіи отъ перваго. Она была тощѣе и морщинистѣе, болѣе-сбивчива въ своемъ частомъ полоуміи, путалась чаще въ рѣчахъ и забывалась чаще. Въ числѣ признаковъ послѣдняго недуга, она впала въ привычку перемѣшивать имена своихъ двухъ зятей, живаго и покойнаго, и обыкновенно называла мистера Домби или "Грэнджби", или "Домберомъ", или безъ разбора тѣмъ и другимъ именемъ.
Но все-таки она была юношественно-игрива и чрезвычайно-моложава, явилась къ завтраку передъ отъѣздомъ въ новой шляпкѣ, заказанной нарочно по этому случаю, и дорожномъ платьѣ, вышитомъ и обшитомъ какъ для младенца. Теперь не легко было надѣть на нее "летучую" шляпку или удержать ее на мѣстѣ -- на темени дряхолой трясущейся головы, когда она была наконецъ надѣта. Въ настоящемъ случаѣ шляпка эта все сдвигалась на одинъ бокъ, и ее безпрестанно поправляла горничная Флоуерсъ, которая держалась въ-теченіе всего завтрака по близости съ этою исключительною цѣлью.
-- Ну, мой любезнѣйшій Грэнджби, сказала мистриссъ Скьютонъ:-- вы рѣшительно должны обѣщать къ намъ очень-скоро. Она имѣла также привычку урѣзывать слоги словъ, а иногда совершенно выкидывать и цѣлыя слова.
-- Я сказалъ сейчасъ, сударыня, возразилъ мистеръ Домби грозно и съ напряженіемъ:-- что располагаю пріѣхать черезъ день мы черезъ два.
-- Богъ съ вами, Домберъ!
Тутъ майоръ, пришедшій проститься съ дамами и вытаращившій на мистриссъ Скбютонъ свои апоплексическіе глаза, съ безкорыстнымъ спокойствіемъ существа безсмертнаго сказалъ:
-- Клянусь Богомъ, сударыня, вы не приглашаете къ себѣ стараго Джое!
-- Кто этотъ злодѣй? прошепеляла Клеопатра. Но Флоуррсъ, потрепала ее по тульѣ съѣхавшей шляпки и какъ-будто возвратила ей память. Она привосокупила:-- О! вы говорите о себѣ, негодное созданіе!
-- Чертовски-плохо, сэръ, шепнулъ майоръ мистеру Домби.-- Плохо. Никогда не укутывалась какъ должно; майоръ былъ самъ застегнутъ до подбородка.-- Кого же могъ Дж. Б. подразумѣвать, какъ не стараго Джое, стараго Джое Бэгстока -- Джозефа, вашего раба -- Джое, сударыня! Вотъ онъ! Вотъ бэгстокскіе мѣх и, сударыня! вскричалъ майоръ, ударяя себя звонко но груди.
-- Мой ангелъ Эдиѳь, Грэнджби, какъ это странно, сказала Клеопатра брюзгливо:-- что майоръ...
-- Бэгстокъ! Дж. Б.! подхватилъ майоръ, видя, что она забыла его имя.
-- Ну, это все равно, возразила Клеопатра:-- Эдиѳь, мой ангелъ, ты знаешь, я всегда забывала имена -- что же такое? О! какъ-то странно, что столько народа собирается навѣстить меня. Я уѣзжаю вѣдь ненадолго. Я ворочусь. Они, конечно, могутъ подождать, пока я ворочусь!
Клеопатра оглядывала всѣхъ сидящихъ за столомъ и казалась не въ духѣ.
-- Я не хочу гостей... право, ненужно гостей; немножко отдыха -- и все тутъ... мнѣ больше ничего не нужно. Ко мнѣ не должны приближаться негодныя твари, пока я не поправлюсь; при этомъ, желая снова выкинуть одну изъ своихъ кокетливыхъ продѣлокъ, она хотѣла ударить майора вѣеромъ, но, вмѣсто того, опрокинула чашку мистера Домби, стоявшую совершенно по другому направленію.
Потомъ она позвала Витерса и велѣла ему смотрѣть, чтобъ непремѣнно приступили къ нѣкоторымъ пустымъ передѣлкамъ въ ея комнатѣ, которыя должно кончить прежде, чѣмъ она воротится и начать немедленно, такъ-какъ нельзя сказать, когда именно ей вздумается воротиться, а у нея много приглашеній, и она намѣрена дѣлать и принимать цѣлую тьму визитовъ. Витерсъ выслушалъ эти приказанія съ приличнымъ вниманіемъ и поручился за ихъ исполненіе; но отступивъ отъ своей госпожи шага на два парадъ, не могъ удержаться отъ страннаго взгляда на майора, тотъ взглянулъ также странно на мистера Домби, а мистеръ Домби не менѣе странно на мистрессъ Скьютонъ; та же, съ своей стороны, кивнула до того, что шляпка съѣхала ей на одинъ глазъ, и она барабанила по тарелкѣ, дѣйствуя ножомъ и вилкою, какъ-будто играя кастаньетами.
Одна Эдиѳь не поднимала глазъ ни на чье лицо изъ присутствугощихъ и не казалась удивленною или огорченною ничѣмъ, что бы ни дѣлала, что бы ни говорила ея мать. Она слушала ея безсвязную болтовню, или, по-крайней-мѣрѣ, повертывала къ ней голову, когда та адресовалась къ ней, отвѣчала нѣсколькими тихими словами, когда было нужно, иногда останавливала Клеопатру; когда та бредила, или направляла ея память на путь истинный односложнымъ словомъ, когда та сбивалась. Мать, какъ бы ни блуждали ея мысли на-счетъ всего остальнаго, была постоянна въ одномъ -- безпрестанно наблюдала физіономію дочери. Она смотрѣла на прекрасное лицо, строгое и мраморно-неподвижное, то съ какимъ-то боязливымъ восторгомъ; то съ рѣзвымъ тиканьемъ, стараясь вызвать на немъ улыбку, то съ брюзгливыми слезами и завистливыми сотрясеніями головы, какъ-будто воображая, что дочь къ ней невнимательна -- но всегда подъ вліяніемъ влеченія къ ней, которое не слабѣло, какъ бы ни бродили мысли старухи, но овладѣло всѣмъ существомъ ея. Съ лица Эдиѳи взоръ ея переходилъ no-временамъ на Флоренсу съ довольно-дикимъ выраженіемъ; иногда она пробовала смотрѣть куда-нибудь въ сторону, какъ-будто избѣгая притягательной силы лица дочери; но глаза ея обращались къ ней снова и по-видимому насильно, хотя Эдиѳь не искала встрѣчи съ ними и не обезпокоила матери ни однимъ взглядомъ.
По окончаніи завтрака, мистриссъ Скьютонъ, прикинувшись опирающеюся съ дѣвическою легкостью на руку майора, хотя по другую сторону ее съ усиліемъ поддерживала горничная Флоуерсъ, а сзади пажъ Витерсъ, добралась до кареты, въ которой должна была ѣхать въ Брайтонъ вмѣстѣ съ Флоренсою и Эдиѳью.
-- Не-уже-ли Джозефъ рѣшительно изгнанъ, мэмъ? сказалъ майоръ, всунувъ свое синее лицо въ окошко кареты.-- Годдэмъ, мэмъ, не-уже-ли Клеопатра такъ жестокосерда, что запретитъ своему вѣрному Антоніо Бэгстоку приближаться въ ней?
-- Убирайтесь! отвѣчала Клеопатра.-- Я васъ терпѣть не могу. Вы увидите меня, когда я ворочусь, если будете вести себя очень-хорошо.
-- Такъ скажите Джое, что онъ можетъ жить надеждою, мэмъ; не то онъ умретъ съ отчаянія.
Клеопатра вздрогнула и откинулась назадъ.
-- Эдиѳь, мое дитя, скажи ему...
-- Что?
-- Какія страшныя слова! Онъ говоритъ такія страшныя вещи!
Эдиѳь сдѣлала ему знакъ удалиться, велѣла ѣхать и предоставила майора мистеру Домби, къ которому онъ воротился посвистывая.
-- Знаете, что я вамъ скажу, сэръ? сказалъ майоръ, закинувъ руки за спину и раздвинувъ широко ноги: -- одна изъ нашихъ прелестныхъ знакомыхъ отправилась въ безъизвѣстную улицу.
-- Я васъ не понимаю, майоръ.
-- Я хочу сказать, Домби, что вы скоро будете осиротѣлымъ зятемъ.
Мистеру Домби, по-видимому, очень не понравилась такая безцеремонности, и майоръ принялся за свой лошадиный кашель, что всегда дѣлалъ, когда хотѣлъ казаться степеннымъ.
-- Годдэмъ, сэръ! Нѣтъ никакой нужды скрывать этотъ фактъ. Джое человѣкъ прямой, сэръ. Такая у него натура. Если вы хотите имѣть стараго Джоша, сэръ, то берите его такимъ, каковъ онъ есть, и вы найдете его чертовски-ржавымъ, старымъ забіякой, изъ зубастой Дж. Б. породы. Домби, матушка вашей жены утекаетъ, сэръ.
-- Я боюсь, возразилъ мистеръ Домби весьма-философически:-- что мистриссъ Скьютонъ значительно потрясена.
-- Потрясена, Домби? Разбита въ дребезги!
-- Однако, перемѣна жизни и заботливость могутъ еще сдѣлать для нея многое.
-- Не вѣрьте этому, сэръ. Годдэмъ, сэръ! она никогда не куталась какъ должно. Если человѣкъ не укутается, такъ его нечему держать. Есть люди, которымъ должно умереть. Непремѣнно. Годдэмъ, они умрутъ. Они упрямы. Я вамъ скажу вотъ что, Домби: можетъ-быть, это не будетъ вычурно; можетъ-быть, не утонченно, а туго и круто, но нѣсколько стараго, настоящаго британскаго, бэгстоковскаго элемента, сэръ, не мѣшало бы подбавить въ человѣчество, для улучшенія людской породы.
Сообщивъ это драгоцѣнное свѣдѣніе, майоръ, человѣкъ по истинѣ "синій", какими бы онъ ни обладалъ другими качествами, за которыми входилъ въ классификаціи "стараго, настоящаго британскаго элемента" -- чего еще никто не опредѣлилъ вполнѣ -- майоръ свернулъ свои параличные признаки и раковые глаза въ клубокъ и пыхтѣлъ такъ во весь, остатокъ дня.
Клеопатра, то брезгливая, то самодовольная, иногда сонная, иногда несонная, но вообще необычайно-юношественная, пріѣхала въ тотъ же вечеръ въ Брайтонъ, разсыпалась на части, по обыкновенію, и была уложена въ постель. Тамъ мрачно-настроенная фантазія могла бы легко нарисовать болѣе-могущественное олицетвореніе смерти, чѣмъ какимъ была ея полная, здоровая горничная, которой бы слѣдовало быть скелетомъ -- олицетвореніе смерти, бодрствующее за розовыми занавѣсами, привезенными нарочно сюда, чтобъ они проливали свой цвѣтъ на полуживую старуху.
Верховный совѣтъ медицинскихъ авторитетовъ рѣшилъ, что она должна ежедневно пользоваться воздухомъ, катаясь въ каретѣ, или прогуливаясь пѣшкомъ, если ее на это станетъ. Эдиѳь была готова сопутствовать ей, всегда готова, съ прежнею машинальною внимательностью и холодною красотою -- и онѣ выѣзжали вдвоемъ: Эдиѳь чувствовала себя неловко при Флоренсѣ теперь, когда матери ея стало хуже, и она сказала Флоренсѣ съ нѣжнымъ поцѣлуемъ, что предпочитаетъ выѣзжать съ матерью одна.
Разъ, мистриссъ Скьютонъ была въ нерѣшительномъ, капризномъ, ревнивомъ расположеніи духа, которое развилось въ ней, когда она начинала выздоравливать отъ перваго удара паралича. Просидѣвъ нѣсколько времени молча въ каретѣ и во все это время наблюдая лицо дочери, она вдругъ взяла ея руку и начала цаловать съ жаромъ. Рука не была ни дана, ни отнята, но просто уступила безсознательно тому, что съ нею хотѣли дѣлать, а дотомъ, когда мать перестала держать ее, она опустилась сама собою, какъ безжизненная. На это старуха начала плакаться и жаловаться, и говорить, какою нѣжною матерью она была, и какъ она теперь покинута и забыта! Она, продолжала сѣтовать по своевольнымъ промежуткамъ времени, даже когда онѣ вышли изъ кареты. Старуха двигалась пѣшкомъ, при помощи Витерса и трости, Эдиѳь шла рядомъ съ нею, а карета слѣдовала за ними въ недальнемъ разстояніи.
День былъ пасмурный, зловѣщій, вѣтренный, и они шли по доунсамъ, имѣя передъ собою только небо и голую полосу песчаной почвы. Мать продолжала брюзгливо свои монотонныя сѣтованія, повторяя ихъ по временамъ въ-полголоса, а гордая фигура дочери двигалась медленно подлѣ нея, какъ вдругъ на одномъ пригоркѣ показались двѣ другія женскія фигуры, которыя издали казались такими странными и преувеличенными подобіями ихъ собственныхъ, что Эдиѳь невольно остановилась.
Почти въ одно время съ нею остановились и тѣ женщины; та, которая показалась Эдиѳи изуродованною тѣнью ея матери, говорила съ жаромъ другой, указывая рукою на обѣихъ дамъ. Первая, по-видимому, чувствовала расположеніе вернуться; но другая, въ которой Эдиѳь узнала столько сходства съ собою, что была поражена страннымъ чувствомъ, похожимъ на страхъ, продолжала идти; тогда обѣ пошли вмѣстѣ.
Большую часть этихъ замѣчаній Эдиѳь сдѣлала, подходя къ тѣмъ двумъ фигурамъ, потому-что она пріостановилась только на мгновеніе. Разсмотрѣвъ ихъ ближе, она увидѣла, что онѣ одѣты бѣдно, какъ безпріютныя скиталицы; младшая разносила для продажи кой-какія вязаныя вещи и товаръ въ томъ же родѣ, а старая брела съ пустыми руками.
И между-тѣмъ, какъ далеко ни была она выше младшей женщины по одеждѣ, наружному достоинству и красотѣ, но все-таки Эдиѳь не могла удержаться отъ сравненія ея съ собою. Можетъ-быть, она видѣла на ея лицѣ нѣкоторые слѣды того, что таилось въ ея собственной душѣ, хотя и не отражалось въ наружности; но когда младшая подошла, встрѣтила ея взглядъ и устремила на нее свои блестящіе глаза -- несомнѣнно представляя нѣчто изъ ея вида и осанки, и, по-видимому, сочувствуя ея мыслямъ -- она ощутила, какъ по тѣлу ея пробѣгалъ ознобъ, будто день дѣлался пасмурнѣе, а вѣтръ холоднѣе.
Обѣ группы сошлись. Старуха, остановившись, нагло протянула руку и стала просить милостыни у мистриссъ Скьютонъ. Молодая остановилась также; она и Эдиѳь смотрѣли другъ другу прямо въ глаза.
-- Что ты продаешь? спросила Эдиѳь.
-- Только это, отвѣчала она, держа на показъ свои товары и не глядя на нихъ.-- Себя я продала уже давно.
-- Миледи, не вѣрьте ей, каркала старуха, обратясь къ мистриссъ Скьютонъ: -- не вѣрьте. Она любитъ болтать такой вздоръ. Это моя хорошенькая и непокорная дочь. Я не слышу отъ нея ничего, кромѣ упрековъ, милэди, за все, что для нея сдѣлала. Вотъ, посмотрите на нее, милэди, какъ она глядитъ на свою бѣдную старую мать.
Мистриссъ Скьютонъ достала кошелекъ и принялась торопливо и дрожащею рукою искать въ немъ монетъ, которыхъ другая старуха ждала съ жадностію; дряхлыя головы ихъ чуть не касались между собою въ этой поспѣшности. Въ это время, вмѣшалась въ разговоръ Эдиѳь:
-- Я видѣла тебя прежде, обратясь къ старухѣ.
-- Да, милэди (и она присѣла).-- Тамъ, въ Варикш и рѣ, утромъ, между деревьями... когда вы не хотѣли дать мнѣ ничего. Но тотъ джентльменъ, онъ далъ мнѣ денегъ! О, Богъ съ нимъ, Богъ съ нимъ! чавкала она, держа протянутою костлявую руку и страшно оскаля зубы къ дочери.
-- Hе зачѣмъ останавливать меня, Эдиѳь! сказала мистриссъ Скьютонъ, сердито ожидая возраженія съ ея стороны.-- Ты ничего не понимаешь. Я не хочу, чтобъ мнѣ мѣшали. Я увѣрена, что это предобрѣйшая женщина и хорошая мать.
-- Да, милэди, да, щебетала старуха, протянувъ къ ней свою алчную руку.-- Благодарю васъ, милэди. Благослови васъ Богъ, милэди. Еще шестипенсовикъ, моя хорошенькая лэди... сами вы добрая мать.
-- И со мною иногда поступаютъ довольно-таки непочтительно, мое доброе старое твореніе, увѣряю тебя, сказала мистриссъ Скьютонъ плаксивымъ тономъ.-- Вотъ тебѣ! Дай мнѣ руку. Ты предоброе старое твореніе -- полное того, какъ оно называется -- и все это. Ты вся нѣжность и прочая, не такъ ли?
-- О, да, милэди!
-- Да, я увѣрена; таково же это джентльменистое созданіе Грэнджби. Право, я должна пожать тебѣ руку еще разъ. Ну, теперь ты можешь идти, знаешь... и я надѣюсь (обращаясь къ дочери своего двойника), что ты будешь оказывать больше благодарности и врожденнаго -- какъ его зовутъ, и все остальное... но я никогда не помнила именъ, потому-что вѣрно никогда не было лучшей матери, чѣмъ было для тебя это доброе старое твореніе. Пойдемъ, Эдиѳь!
Развалина Клеопатры двигалась, продолжая сѣтовать и плакаться, и отирать глаза съ осторожностью, помня о румянахъ по сосѣдству ихъ; а другая старуха заковыляла въ другую сторону, двигая челюстями, чавкая я пересчитывая деньги. Между Эдиѳью и младшею странницей не было сказано ни слова, не было ни одного жеста; но ни одна не свела ни на мгновеніе пристальнаго взгляда съ другой. Все это, время онѣ стояли лицомъ-къ-лицу; наконецъ, Эдиѳь, будто пробудившись отъ сновидѣнія, пошла тихо впередъ.-- Ты красавица, бормотала ея тѣнь, глядя ей вслѣдъ: -- но красота насъ не спасаетъ. Ты женщина гордая; но гордость насъ не спасаетъ. Намъ нужно узнать другъ друга, когда мы опять встрѣтимся!