ГЛАВА ІІІ.
Дальнѣйшія приключенія капитана Эдварда Коттля, морехода.
Время, твердое на ногу и крѣпкое волей, подалось впередъ на столько, что опредѣленный дядею Соллемъ годовой срокъ, раньше котораго пріятелю его не позволялось распечатать пакетъ, сопровождавшій адресованное къ нему письмо, уже прошелъ, и капитанъ Коттль началъ вечеромъ посматривать на пакетъ съ ощущеніемъ таинственнаго безпокойства.
Въ благородствѣ души своей, капитанъ столько же думалъ объ открытія пакета за часъ до назначеннаго срока, сколько о вскрытіи своей собственной персоны, для изученія анатоміи. Онъ только вытаскивалъ пакетъ, въ извѣстный періодъ своей первой вечерней трубки, клалъ его на столъ и смотрѣлъ сквозь облака табачнаго дыма на его наружность, важно и безмолвно, часа но два и-по три сряду. По-временамъ, послѣ созерцанія его въ-теченіе порядочнаго промежутка, капитанъ отодвигалъ свой стулъ дальше и дальше, какъ-будто желая выбраться внѣ выстрѣловъ обаянія таинственнаго пакета; но если таково было его намѣреніе, оно некогда не удавалось: даже, когда стулъ капитана встрѣчалъ препону въ стѣнѣ кабинетика, пакетъ все продолжалъ притягивать его къ себѣ; или, когда глаза капитана бродили въ задумчивости и устремлялись въ потолокъ или въ огонь камина -- образъ пакета слѣдовалъ за ними немедленно и устанавливался среди угольевъ, или выбиралъ себѣ выгодную позицію на штукатурѣ потолка.
Относительно "удивительной миссъ", чувства отеческаго восторга и удивленія капитана не знали перемѣнъ. Но со времени послѣдняго свиданія своего съ мистеромъ Каркеромъ, капитанъ Коттль дошелъ до сомнѣнія, было ли его прежнее посредничество въ пользу этой колодой дѣвицы и его милаго Вал'ра такъ благодѣтельно, какъ бы онъ желалъ, или какъ тогда думалъ. Короче, капитанъ началъ подозрѣвать съ серьёзнымъ безпокойствомъ, что онъ надѣлалъ больше зла, чѣмъ добра.; тревожимый совѣстью о въ скромности своей, разсудилъ онъ, что лучшее средство помочь этому горю было -- отстранить себя отъ возможности вредить невольно кому бы то ни было, бросивъ себя за бортъ, какъ человѣка, котораго присутствіе за кораблѣ опасно.
Погребенный, по этой причинѣ, среди своихъ инструментовъ, капитанъ никогда не подходилъ къ дому мистера Домби, ни подавалъ о своемъ существованіи никакихъ сигналовъ Флоренсѣ или миссъ Нипперъ. Онъ даже прекратилъ сношенія съ мистеромъ Перчемъ, увѣдомивъ сухо этого джентльмена при его слѣдующемъ визитѣ, что онъ благодаритъ его за любезность, но "обрѣзалъ бакштовъ" всѣхъ такихъ знакомствѣ, будучи не въ состояніи предвидѣть, чью крют-камору онъ можетъ взорвать на воздухъ, вовсе того не желая. Въ такомъ добровольномъ отшельничествѣ капитанъ проводилъ цѣлые дни и недѣли, не обмѣнявшись ни съ кѣмъ словомъ, за исключеніемъ Роба-Точильщика, котораго уважалъ какъ образчикъ самой безкорыстной преданности и вѣрности. Въ этомъ уединеніи, капитанъ, глядя молча на пакетъ по вечерамъ, курилъ себѣ, помышляя о Флоренсѣ и бѣдномъ Вал'рѣ, пока оба они не представились его смиренной фантазіи мертвыми и перешедшими въ состояніе вѣчной юности, прекрасными и невинными дѣтьми его старинныхъ воспоминаній.
Однако, капитанъ, не смотря на раздумье, не пренебрегалъ своимъ собственнымъ усовершенствованіемъ, или умственнымъ образованіемъ Роба-Точильщика. Онъ обыкновенно заставлялъ этого молодаго человѣка читать себѣ во часу въ каждый вечеръ изъ какой-нибудь книги; а такъ-какъ капитанъ вѣдовалъ неукоснительно во все печатное, то пріобрѣлъ такимъ образомъ свѣдѣнія о значительномъ множествѣ достопримѣчательныхъ фактовъ. По воскреснымъ вечерамъ, отходя ко сну, капитанъ прочитывалъ самъ извѣстное божественное поученіе, произнесенное на Горѣ, и хотя привыкъ приводить текстъ этого поученія на свой ладъ безъ книги, однако читалъ, по-видимому, съ такимъ же благоговѣйымъ уразумѣніемъ его небеснаго смысла, какъ-будто зналъ его отъ-слова-до-слова наизусть на греческомъ языкѣ, и былъ способенъ написать сколько угодно теологическихъ разсужденій на каждую ни его фразъ.
Почтеніе Роба-Точильщика къ духовному чтенію было развито въ школѣ Милосердыхъ Точильщиковъ постояннымъ соприкосновеніемъ его умственныхъ голеней ко всѣмъ собственнымъ именамъ племенъ Іуды, и монотоннымъ повтореніемъ -- въ наказаніе -- мудреныхъ фразъ изъ священныхъ книгъ; да, сверхъ того, онъ парафировалъ, въ шестилѣтнемъ возрастѣ, въ кожаныхъ ножнахъ, по гри раза въ каждое воскресенье, весьма-высоко и въ весьма-теплой церкви, имѣя подъ самымъ ухомъ своей одурманенной головы огромный органъ, который жужжалъ какъ исполинская и до крайности дѣятельная пчела. На основаніи этого, Робъ-Точильщикъ притворялся чувствующимъ необыкновенное назиданіе, когда капитанъ переставалъ читать, и вообще зѣвалъ и кивалъ, пока чтеніе продолжалось; но послѣдняго факта добродушный капитанъ и не думалъ подозрѣвать.
Капитанъ Коттль, какъ-будто дѣловой человѣкъ, счелъ необходимымъ вести книги. Онъ записывалъ въ нихъ замѣчанія о погодѣ и теченіяхъ телегъ, каретъ, кабріолетовъ и разнаго рода повозокъ, которыя, какъ онъ замѣчалъ, направляются въ его кваротлѣ по утрамъ и въ-теченіе большей части дня къ западу, а подъ вечеръ къ востоку. Раза два завертывали къ нему въ лавку какіе-то праздношатающіеся, которые "переговаривали" -- такъ онъ записалъ -- на-счетъ очковъ, но потомъ, не купивъ ихъ положительно, обѣщали зайдти въ другой разъ: изъ этого капитанъ вывелъ, что торговыя дѣла деревяннаго мичмана начинаютъ улучшаться, почему и внесъ такое обстоятельство въ. книгу "шканечнаго журнала". Вѣтръ дулъ тогда WtN (это онъ записалъ прежде всего), довольно "свѣжій" и перемѣнившійся въ ночь.
Однимъ изъ главныхъ затрудненій капитана былъ мистеръ Тутсъ, который навѣщалъ его часто, и, не сообщая ничего въ особенности, имѣлъ, по-видимому, мысль, что маленькій кабинетикъ инструментальнаго мастера былъ мѣстомъ весьма-удобнымъ для его хиканья; поэтому онъ неуклонно пользовался комфортомъ этого покоя по цѣлымъ получасамъ, не подвигаясь насколько впередъ въ расположеніи капитана. Капитанъ же, сдѣлавшись осторожнѣе отъ послѣдняго урока, Не могъ рѣшить навѣрное, дѣйствительно ли мистерѣ Тутсъ былъ кроткимъ и невиннымъ существомъ, какимъ казался, или непроницаемо-коварнымъ и скрытнымъ лицемѣромъ. Частыя рѣчи его о миссъ Домби были подозрительны; но капитанъ чувствовалъ къ мистеру Тутсу тайное расположеніе за то, что тотъ ему ввѣрился, и потому онъ удерживался отъ рѣшительнаго приговора и только смотрѣлъ на мистера Тутса съ невѣроятною проницательностью каждый разъ, когда тотъ касался предмета, столь близкаго его сердцу.
-- Капитанъ Джилльсъ, воскликнулъ однажды мистеръ Тутсъ совершенно-неожиданно, по своему обыкновенію: -- какъ вы думаете, можете вы смотрѣть благосклонно на мое предложеніе объ удовольствіи вашего знакомства?
-- Ну, знаете, что я вамъ скажу, мой любезный, возразилъ капитанъ, рѣшившійся наконецъ остановиться на чемъ-нибудь: -- я уже думалъ и передумывалъ объ этомъ.
-- О, капитанъ Джилльсъ! Вы очень-добры, и я вамъ премного обязанъ. Клянусь моимъ честнымъ словомъ, капитанъ Джилльсъ, вы окажете милосердіе, если подарите меня удовольствіемъ вашего знакомства. Право, такъ.
-- Видите, почтенный, произнесъ капитанъ съ разстановкою:-- вѣдь я васъ не знаю.
-- Да вы никогда и не можете узнать меня, капитанъ Джилльсъ, возразилъ мистеръ Тутсъ, непреклонно добивавшійся своей цѣли:-- если не подарите меня удовольствіемъ вашего знакомства.
Капитанъ былъ пораженъ оригинальностью и силою этого замѣчанія, и глядѣлъ за мистера Тутса какъ-будто размышляя, что въ немъ гораздо-больше толку, чѣмъ бы слѣдовало предполагать
-- Хорошо сказано, любезный мой, замѣтилъ капитанъ, кивая задумчиво головою:-- правда. Теперь, смотри-ка сюда: вы сдѣлали мнѣ нѣсколько обсервацій, изъ которыхъ я понимаю, что вы очень удивляетесь извѣстному премилому существу. А!
-- Капитанъ Джилльсъ, сказалъ мистеръ Тутсъ, запальчиво жестикулируя рукою, въ которой онъ держалъ шляпу:-- удивленіе и есть еще настоящее слово! Клянусь честью, вы не имѣете даже понятія о моихъ чувствахъ. Еслибъ меня окрасили черными сдѣлали невольникомъ миссъ Домби, я бы счелъ это комплиментомъ. Еслибъ, пожертвованъ всѣмъ моимъ имуществомъ, я могъ превратиться въ собаку миссъ Домби... я... право, думаю, что никогда бы не пересталъ махать хвостомъ. Я былъ бы такъ совершенно-счастливъ, капитанъ Джилльсъ!
Мистеръ Тутсъ проговорилъ это съ влажными главами и прижалъ шляпу къ груди съ глубокимъ чувствомъ.
-- Любезный мой, возразилъ капитанъ, тронутый до состраданія:-- если вы говорите серьёзно...
-- Капитанъ Джилльсъ, кричалъ Мистеръ Тутсъ:-- я въ томъ состояніи духа, что еслибъ могъ присягнуть въ этомъ, наложивъ руку на кусокъ раскаленнаго желѣза, или на горячіе уголья, или обмакнувъ ее въ растопленный свинецъ, или накапавъ на нее горящаго сургучу, или что бы ни было въ томъ же родѣ, отчего бы мнѣ сдѣлалось очень-больно, я бы, право, былъ этому очень радъ и облегчилъ бы этимъ свои чувства. И мистеръ Тутсъ торопливо озирался вокругъ себя, какъ-будто ища въ комнатѣ достаточно-мучительныхъ средствъ для исполненія своего страшнаго намѣренія.
Капитанъ отодвинулъ на затылокъ свою лакированную шляпу, погладилъ себя по лицу тяжкою рукою -- отъ-чего носъ его показался еще шороховатѣе -- уставился передъ мистеромъ Тутсомъ, и, притянувъ его къ себѣ крючкомъ за лацканъ фрака, обратился къ нему съ слѣдующею рѣчью, тогда-какъ мистеръ Тутсъ смотрѣлъ ему въ глаза съ большимъ вниманіемъ и нѣкоторымъ изумленіемъ.
-- Если вы говорите серьёзно... видишь, мой любезный, началъ капитанъ:-- то вы предметъ милосердія, а милосердіе лучшій алмазъ въ коронѣ на головѣ Британца -- для чего разверии конституцію, какъ она изложена въ Rule Britannia, и когда найдешь это мѣсто, такъ вотъ тебѣ граммата, которую тамъ поютъ безъ счета разовъ ангелы. Не зѣвать на снастяхъ! Твое предложеніе меня немножко обстеняло. А почему? Потому-что я плаваю на этихъ водахъ одинъ, понимаешь, безъ спутника, котораго у меня нѣтъ, да котораго я, можетъ-быть, и не желаю имѣть. Такъ держать! Ты "окликнулъ" меня первый, по случаю одной молодой и преудивительной миссъ, которая тебя зафрахтовала. Такъ вотъ въ чемъ дѣла: если вамъ съ вами плавать вмѣстѣ, то имя этой молодой миссъ не должно быть выговорено между вами ни одного раза. Я не знаю, какихъ бѣдъ могло надѣлать то, что это ими до-сихъ-поръ вертѣлось на языкѣ слишкомъ-свободно, а потому я застопорилъ. Поняли вы меня ясно, мой почтенный?
-- Ну, хорошо, вы меня извините, капитанъ Джилльсъ, возразилъ мистеръ Тутсъ:-- если я васъ иногда не совсѣмъ понимаю. Но клянусь честью, я... право, это жестоко, капитанъ Джилльсъ, не имѣть право говорить о миссъ Домби! Право, у меня здѣсь такой тяжелый грузъ! онъ трогательно указалъ на свою манишку обѣими руками: что чувствую днемъ и ночью точь-въ-точь, какъ-будто кто-нибудь сидитъ на мнѣ.
-- Вотъ мои условія, сказалъ капитанъ.-- Коли они жестоки, что очень можетъ быть, обойдешься и безъ нихъ -- руль на бортъ, и съ Богомъ!
-- Капитанъ Джилльсъ, возразилъ мастеръ Тутсъ: -- я, право, не знаю отъ-чего это, но, судя по всему, что вы мнѣ сказали, когда я пришелъ сюда въ первый разъ, я... я чувствую, какъ-будто лучше желаю думать о миссъ Домби въ вашемъ обществѣ, чѣмъ говорить о ней съ кѣмъ бы то ни было другомъ. А потому, капитанъ Джилльсъ, если вы подарите меня вашимъ знакомствомъ, я съ большемъ счастіемъ принимаю его на вашихъ условіяхъ. Хочу быть честнымъ, капитанъ Джилльсъ, продолжалъ мистеръ Тутсъ, взявъ на мгновеніе назадъ протянутую капитану руку: -- и потому считаю себя обязаннымъ сказать, что я не въ силахъ не думать о миссъ Домби. Мнѣ рѣшительно невозможно обѣщать вамъ перестать думать о ней.
-- Любезный мой, сказалъ напитавъ, котораго мнѣніе о Тутсѣ значительно улучшилось послѣ этого чистосердечнаго признанія:-- человѣческія мысли какъ вѣтры, и никто не можетъ отвѣчать за нихъ навѣрное, на какое-нибудь положенное время. Такъ уговоръ сдѣланъ на-счетъ словъ?
-- Что до словъ, капиталъ Джилльсъ, я думаю, что могу ограничить себя.
Мистеръ Тутсъ протянулъ тогда капитану руку; а капитанъ, съ пріятнымъ и милостиво-снисходительнымъ видомъ, удостоилъ его форменно своего знакомства. Мистерѣ Тутсъ былъ, по-видимому, чрезмѣрно радъ такому пріобрѣтенію и клохталъ въ восторгѣ во весь остатокъ визита. Капитанъ, съ своей стороны, былъ также доволенъ положеніемъ покровителя и остался въ восторгѣ отъ своего благоразумія и предусмотрительности..
Но сколько ни былъ онъ одаренъ этимъ послѣднимъ качествомъ, однако, въ тотъ же вечеръ его ожидалъ сюрпризъ со стороны столько же невиннаго, сколько простодушнаго юноши, Роба-Точильщика. Этотъ безхитростный малой, сидя за чаемъ вмѣстѣ съ капитаномъ и смиренно наклонясь надъ чашкою и блюдечкомъ, дѣлалъ нѣсколько времени косвенныя наблюденія надъ лицомъ своего господина, который съ большимъ трудомъ, по съ приличнымъ достоинствомъ, читалъ газету сквозь очки; наконецъ, Робъ прервалъ молчаніе:
-- О! прошу прощенія, капитанъ; но вамъ, можетъ-быть, не нужны ли голуби, сэръ?
-- Нѣтъ, пріятель.
-- Потому-что я желаю, сбыть своихъ, капитанъ.
-- Эй, эй! воскликнулъ капитанъ, приподнявъ слегка свои щетинистыя брови.
-- Да, я ухожу, капитанъ, если вамъ угодно.
-- Уходишь? Куда уходишь? спросилъ капитанъ, разглядывая поверхъ очковъ.
-- Какъ? вы не знали, что я васъ оставляю, капитанъ? спросилъ Робъ, улыбаясь исподтишка.
Капитанъ положилъ на столъ газету, снялъ очки и направилъ взоры прямо въ лицо дезертира.
-- О, да, капитанъ. Я долженъ васъ предупредить. Я полагалъ, что вы, можетъ-быть, знали объ этомъ прежде, сказалъ Робъ, потирая руки и вставая:-- Еслибъ вы могли найдти кого-нибудь поскорѣе, капитанъ, это бы меня очень облегчило! Я боюсь, капитанъ, вы не успѣете отъискать себѣ другаго мальчика завтра утромъ; можете, какъ вы думаете?
-- Такъ вотъ, ты собираешься измѣнить своему флагу, пріятель, такъ ли? сказалъ капитанъ послѣ долгаго разсматриванія его лица.
-- О, это, право, больно сизак у, капитанъ! воскликнулъ чувствительный Робъ, ободрясь съ разу:-- не смѣй сдѣлать честнаго предостереженія безъ того, чтобъ не глядѣли на тебя нахмурясь и не назвали измѣнникомъ и бѣглецомъ. Вы не имѣете никакого нрава давать такія имена бѣдному сизаку, капитанъ. Вы господинъ, а я слуга -- вотъ отъ-чего вы меня поносите. Что я сдѣлалъ дурнаго? Ну, скажите, капитанъ, какое я сдѣлалъ преступленіе?
Огорченный Точильщикъ плакалъ и отиралъ глаза обшлагомъ.
-- Ну, что же, капитанъ, кричалъ обиженный юноша: -- назовите мою вину! Въ чемъ я провинился? Развѣ я укралъ что-нибудь изъ товаровъ? Развѣ я зажегъ домъ? если я это сдѣлалъ, отъ-чего вы не отправите меня въ судъ? Но отнимать добрую славу у малаго, который вамъ хорошо служилъ, за то, что ему невыгодно оставаться у васъ, это злая обида! Вотъ награда за вѣрную службу! Такъ-то всегда портятъ молодыхъ сизак о въ, и они летаютъ вкривь и вкось... Я удивляюсь вамъ, капитанъ, право, удивляюсь.
Все это Точильщикъ провылъ съ плаксивымъ хныканьемъ, отодвигаясь осторожно къ дверямъ.
-- Такъ ты добылъ себѣ другую койку, пріятель? такъ ли? сказалъ капитанъ, продолжая смотрѣть на него пристально.
-- Да, капитанъ, если вы объ этомъ такъ говорите, я добылъ себѣ другую койку! кричалъ Робъ, все продолжая пятиться назадъ:-- лучшую койку, чѣмъ здѣшняя, гдѣ мнѣ не будетъ нужды въ вашемъ добромъ словѣ, капитанъ, и это для меня очень-счастливо послѣ всей грязи, которою вы меня закидали за то, что я бѣденъ и мнѣ невыгодно оставаться у васъ. Да, у меня есть другая конка, и я бы ушелъ туда сейчасъ же, еслибъ не оставлялъ васъ безъ слуги; а это было бы лучше -- по-крайней-мѣрѣ, тогда я бы не слышалъ отъ васъ такихъ названій за то только, что я бѣденъ и мнѣ невыгодно у васъ оставаться. Зачѣмъ вы мнѣ попрекаете, что я бѣденъ и что мнѣ невыгодно оставаться у васъ? Какъ вы можете унижать себя до этого, капитанъ?
-- Послушай-ка, пріятель, возразилъ миролюбивый капитанъ: -- не "вытравливай" лучше такихъ словъ.
-- Такъ и вы, капитанъ, лучше не вытравливайте вашихъ разныхъ прозваній, захныкала еще громче оскорбленная невинность, продолжая продвигаться къ дверямъ лавки.-- Вы бы лучше взяли мою кровь, чѣмъ мою добрую славу.
-- Потому-что, продолжалъ спокойно капитанъ:-- ты, можетъ-быть, слыхалъ иногда о такой вещи, которая называется пеньковымъ линькомъ?
-- О, слыхалъ ли, капитанъ? Нѣтъ, не слыхалъ. Я никогда не слыхалъ о такой вещи!
-- Ну, такъ, по моему мнѣнію, ты можешь познакомиться съ такою вещью, если не станешь смотрѣть хорошепько впередъ. Я вѣдь понимаю твои сигналы, пріятель. Можешь убираться.
-- О! я могу уйдти? сейчасъ же могу, капитанъ? воскликнулъ Робъ въ восторгѣ отъ своего успѣха.-- Но, замѣтьте: я не просилъ о томъ, чтобъ сейчасъ же уйдти, капитанъ. Вы не можете дать мнѣ худой аттестатъ за то, что отсылаете отъ себя по своей доброй волѣ/ Вы не можете задержать мое жалованье, капитанъ!
Капитанъ рѣшилъ послѣдній пунктъ, вытащивъ свой жестяной ящичекъ и выложивъ на столъ деньги, которыя Робу слѣдовали по разсчету. Точильщикъ, хныкая, сморкаясь, съ глубоко-оскорбленнымй чувствами получалъ монеты одну послѣ другой, прихныкивая при каждой и завязывая ихъ въ отдѣльные узлы своего носоваго платка; потомъ, онъ поднялся на чердакъ, гдѣ нагрузилъ себѣ шляпу и карманы голубями; потомъ пошелъ подъ залавокъ, къ своей постели, и связалъ въ узелъ свои пожитки, прихныкивая еще громче и чувствительнѣе, какъ-будто сердце его разрывалось на части отъ трогательныхъ воспоминаній; потомъ крикнулъ: "доброй ночи, капитанъ! я оставляю васъ безъ злости", наконецъ, дернувъ на прощаньи за носъ деревяннаго мичмана, вышелъ на улицу и отправился вдоль ея, оскаля зубы съ выраженіемъ торжества.
Оставшись одинъ, капитанъ снова принялся читать газету съ большимъ вниманіемъ, какъ-будто съ нимъ не случилось нечего особеннаго или неожиданнаго. Но капитанъ не понималъ въ газетѣ ни одного слова, хотя прочиталъ въ ней множество словъ: фигура Точильщика подпрыгивала передъ его глазами ввергъ и внизъ по столбцамъ новѣйшихъ извѣстій.
Сомнительно, чувствовалъ ли себя достойный капитанъ, до этого вечера, совершенно-покинутымъ; но теперь, старый Солль, Джилльсъ, Вал'ръ и "удивительная миссъ" дѣйствительно пропали для него навсегда, а, вмѣсто ихъ, его немилосердо оскорблялъ и обманывалъ мистеръ Каркеръ. Всѣхъ ихъ представлялъ собою ложный Робъ, которому онъ много разъ сообщалъ| воспоминанія, теплившіяся въ груди его, вѣровалъ въ лживаго Роба и вѣровалъ съ удовольствіемъ; онъ сдѣлалъ его своимъ товарищемъ, какъ послѣдняго уцѣлѣвшаго матроса изъ всего судоваго экипажа, принялъ начальство надъ деревяннымъ мичманомъ, имѣя Роба своею правою рукою; считалъ., что дѣлаетъ ему добро и привязался къ негодному мальчишкѣ, какъ-будто кораблекрушеніе выбросило ихъ вдвоемъ на пустынный берегъ. И теперь, когда лживый Робъ внесъ обманъ, измѣну и лицемѣріе въ маленькій кабинетовъ инструментальнаго мастера -- въ мѣсто, священное, но его мнѣнію -- капитанъ чувствовалъ, что кабинетику остается только пойдти ко дну, чему бы онъ ни мало не удивился и чѣмъ бы, конечно, но былъ Богъ-знаетъ какъ озабоченъ.
Вотъ почему капитанъ Коттль читалъ газету съ напряженнымъ вниманіемъ и ничего не понималъ въ ней; вотъ почему капитанъ Коттль не говорилъ о Робѣ ни слова съ самимъ-собою и не допускалъ мысли, чтобъ Робъ имѣлъ какое-нибудь сношеніе съ его чувствами, одинокими какъ Робинсонъ-Крузе.
Съ такою же спокойною и дѣловою манерой, капиталъ направился къ Лиденгалльскому-Рынку, гдѣ уговорился съ однимъ сторожемъ на-счетъ открыванія и закрыванія ставней деревяннаго мичмана по утрамъ и вечерамъ; потомъ завернулъ въ таверну, для уменьшенія на половину отпускавшейся оттуда деревянному мичману ежедневной порціи съѣстнаго, и въ портерную лавку, чтобъ остановить дальнѣйшую выдачу пива измѣннику. "Мой молодой человѣкъ досталъ себѣ лучшее мѣсто, миссъ", объяснилъ онъ дѣвицѣ, стоявшей въ буфетѣ. Наконецъ, капитанъ рѣшился спать на постели подѣ залавкомъ, вмѣсто того, чтобъ уходить на ночлегъ на самый верхъ, оставшись теперь единственнымъ стражемъ имущества инструментальнаго мастера.
Съ той поры, капитанъ Коттль ежедневно поднимался съ этого ложа въ шесть часовъ утра и надѣвалъ лакированную шляпу съ одинокимъ видомъ Робинсона, довершающаго свой туалетъ шапкою изъ козлиной шкуры. Хотя опасенія капитана намечетъ прихода дикаго племени Мэк-Стинджеровъ нѣсколько, охладились, подобно опасеніемъ одинокаго мореходца, когда онъ долго не видалъ слѣдовъ людоѣдовъ, однако онъ продолжалъ свои оборонительныя операціи и никогда не принималъ женской шляпки, неосмотрѣвъ ея напередъ изъ своей засады. Въ то же время, вътеченіе котораго мистеръ Тутсъ не дѣлалъ ему визитовъ, увѣдомивъ запискою объ отлучкѣ своей изъ Лондона, собственный голосъ его сталъ какъ-то странно звучать въ его слухѣ; онъ пріобрѣлъ также привычку глубокомысленнаго размышленія отъ частой чистки и разстановки инструментовъ и отъ частаго сидѣнья за залавкомъ, съ книгою или газетой, или глядѣнія въ окно -- отъ чего красный рубецъ, начертанный у него на лбу жесткою лакированною шляпой, болѣлъ иногда при избыткѣ умственной работы.
Годъ уже прошелъ, и капитанъ счелъ необходимымъ открыть таинственный пакетъ; но какъ онъ всегда разсчитывалъ сдѣлать это въ присутствіи Роба-Точильщика, которымъ пакетъ былъ ему врученъ, и такъ-какъ онъ думалъ, что будетъ правильно и "по-морскому" распечатать его въ присутствіи кого бы то ни было, то капитанъ не зналъ, какъ приступить къ такому дѣйствію, за рѣшительнымъ недостаткомъ свидѣтеля. Находясь въ такомъ затрудненіи, онъ прочиталъ однажды утромъ съ неимовѣрнымъ восторгомъ въ "Корабельныхъ Вѣдомостяхъ" о прибытіи изъ прибрежнаго плаванія "Осторожной Клары", капитанъ Джонъ Б о нсби. Капитанъ Коттль немедленно послалъ по почтѣ письмо къ мудрецу, требуя ненарушимой тайны насчетъ мѣста своего жительства, и прося доставать ему удовольствіе своимъ посѣщеніемъ въ раннюю пору вечера.
Бонсби, одинъ изъ мудрецовъ, которые дѣйствуютъ не иначе, какъ по убѣжденію, взялъ нѣсколько дней срока, чтобъ хорошенько убѣдиться въ дѣйствительности полученнаго имъ на этотъ предметъ письма. Но когда, послѣ нѣкоторой борьбы съ этимъ фактомъ, онъ наконецъ овладѣлъ имъ, то немедленно отправилъ своего юнгу съ вѣстью: "Онъ будетъ сегодня вечеромъ". Юнгѣ поручалось передать эти слова и исчезнуть, что тотъ и исполнилъ, подобно смоленому духу -- вѣстнику таинственнаго предостереженія.
Капиталъ, очень-довольный этимъ, приготовилъ приличное количество трубокъ, рома и воды, и сталъ ждать гостя въ маленькомъ кабинетикѣ. Въ восемь часовъ, басистое мычаніе за дверьми, издаваемое какъ-будто водянымъ валомъ и сопровождаемое стукомъ палки по навели, возвѣстило внимавшему уху Капитана Коттля, что Бонсби присталъ къ борту; онъ впустилъ его немедленно, косматаго и на-распашку, съ безчувственнымъ по обыкновенію и вытесаннымъ изъ краснаго дерева лицомъ, которое не обнаруживало ни малѣйшаго сознанія чего бы то ни было предстоящаго, но казалось наблюдающимъ весьма-внимательно нѣчто, свершающееся въ другой части свѣта.
-- Бонсби! сказалъ капитанъ Коттль, схвативъ его за руку: -- каково, пріятель? каково?
-- Товарищъ, возразилъ сиплый голосъ внутри Бонсби, не сопровождаемый никакимъ наружнымъ знакомъ со стороны*самого командира а Осторожной Клары":-- ладно, ладно.
-- Бонсби! воскликнулъ капитанъ, отдавая невольную дань удивленія генію своего гостя:-- вотъ ты и здѣсь! Человѣкъ, который можетъ высказать мнѣнія свѣтлѣе брильянтовъ -- давай мнѣ человѣка въ засмоленныхъ штанахъ, которыя для меня блестятъ какъ брильянты: ты найдешь это въ станфелльсовомъ бюджетѣ, а когда отъищешь, то запиши на память. Вотъ ты и здѣсь, человѣкъ, который на этомъ самомъ мѣстѣ далъ мнѣніе, да такое, что оно сбылось отъ-слова-до-слова, -- чему капитанъ вѣрилъ искренно.
-- Эй, эй? прохрипѣлъ Бонсби.
-- Отъ-слова-до-слова.
-- На что? снова захрипѣлъ Бонсби, взглянувъ на своего пріятеля въ первый разъ.-- Въ какую сторону? Если такъ, почему нѣтъ? А значитъ... Отпустивъ эти пророческія изреченія (повидимому, у капитана Коттля закружилась отъ нихъ голова: они развернули передъ нимъ неизмѣримое море догадокъ и умозрѣній), мудрецъ дозволилъ Хозяину помочь снять съ себя лоцманскій непромокаемый сюртукъ, и послѣдовалъ за нимъ въ кабинетъ, гдѣ рука его остановилась сама-собою на бутылкѣ съ ромомъ, изъ которой онъ немедленно составилъ прекрутой грокъ; потомъ онъ также машинально взялъ Трубку, набилъ ее и принялся курить.
Капитанъ Коттль, подражая всѣмъ дѣйствіямъ своего гостя -- хотя ненарушимая безмятежность командира "Осторожной Клары" была далеко выше его силъ -- усѣлся у противоположной стороны камина, почтительно наблюдая физіономію мудреца и какъ-будто ожидая поощренія или изъявленій любопытства со стороны Бонсби, что уполномочило бы его приступить къ дѣлу. Но краснодеревый философъ не обнаруживалъ ничего, кромѣ ощущенія теплоты и табаку; разъ только, вынувъ изо рта трубку, для очищенія мѣста стакану съ грокомъ, онъ замѣтилъ случайно съ крайне-суровою хриплостью, что имя его Джекъ Бонсби -- объявленіе, не открывшее повода къ дальнѣйшему разговору. Въ-слѣдствіе чего капитанъ, прося вниманія мудраго гостя при краткомъ похвальномъ словѣ, разсказалъ ему всю исторію того, какъ исчезъ дядя Солль, равно Какъ и перемѣну, происшедшую въ его жизни и положеніи отъ этой причины; въ-заключеніе, онъ положилъ на столъ таинственной пакетъ.
Послѣ долгой паузы, Бонсби кивнулъ головою.
-- Распечатать? спросилъ капитанъ.
Бонсби кивнулъ еще разъ.
На основаніи чего, капитанъ сломалъ печать и представилъ двѣ сложенныя бумаги съ надписями, на одной: "Послѣдняя воля и духовное завѣщаніе Соломона Джилльса; а на другой: "Письмо къ Неду Коттлю".
Бонсби, котораго взоръ наблюдалъ берега Гренландіи, повидимому, приготовился слушать. Капитанъ прокашлялся и прочиталъ вслухъ письмо:
"Другъ Недъ Коттль. Когда я оставилъ домъ свой и отправился "въ Вест-Индію..."
Тутъ капитанъ остановился и посмотрѣлъ пристально на Бонсби, который, съ своей стороны, не сводилъ глазъ съ гренландскаго берега.
..."Въ Вест-Индію, для безполезныхъ, можетъ-быть, розъисковъ о моемъ миломъ мальчикѣ, я очень-хорошо зналъ, что еслибъ ты провѣдалъ о моемъ намѣреніи, то или помѣшалъ бы мнѣ, или поѣхалъ бы со мною: вотъ почему я держалъ свое намѣреніе въ тайнѣ. Если ты когда-нибудь прочитаешь это письмо, Недъ, я буду по всей вѣроятности въ могилѣ. Тогда ты легко простишь безразсудство стараго друга, и пріймешь участіе въ неизвѣстности и безпокойствѣ, съ которыми онъ отправился въ такое сумасбродное путешествіе. Объ этомъ не стоитъ больше толковать. У меня мало надежды, что моему бѣдному племяннику прійдется читать эти слова, или что его открытое лицо порадуетъ еще разъ твои глаза..." Нѣтъ, нѣтъ, никогда! сказалъ капитанъ Коттль въ грустномъ раздумьи:-- никогда! Онъ лежитъ тамъ...
Бонсби, у котораго было музыкальное ухо, вдругъ замычалъ: "Въ Бискайскомъ-Заливѣ. Ой--о--го!" чѣмъ до того тронулъ добраго капитана, который принялъ это какъ приличную дань погибшему юношѣ, что онъ съ благодарностью пожалъ мудрецу руку и отеръ себѣ глаза.
-- Хорошо, хорошо! сказалъ капитанъ со вздохомъ, когда "плачъ Бонсби" пересталъ потрясать воздухъ.-- Онъ долго терпѣлъ горе, какъ говоритъ пѣсня, стоитъ развернуть волюму и найдешь, гдѣ это написано.
-- Лекари, замѣтилъ Бонсби: -- не пособили.
-- Эй, эй, разумѣется. Что въ пользы саженяхъ на двухъ или трехъ-стахъ глубины! Потомъ, обратясь снова къ письму, напитавъ продолжалъ читать: -- "Но еслибъ онъ тутъ случился, когда письмо это будетъ распечатано" капитанъ невольно оглянулся вокругъ себя и потрясъ головою: -- "или еслибъ онъ узналъ о немъ въ-послѣдствіи",-- капитанъ снова покачалъ сомнительно головою: -- "даю ему мое благословеніе! Въ случаѣ, если приложенная бумага написана не по законной формѣ, въ этомъ мало нужды, такъ какъ кромѣ его и тебя нѣтъ наслѣдниковъ; мое желаніе, если онъ живъ, доставить ему немногое, что послѣ меня можетъ остаться; а если, чего я боюсь, его уже нѣтъ, то передать это тебѣ, Недъ. Я знаю, ты уважишь мое желаніе. Награда тебя Богъ за это и за твою дружбу къ Соломону Джинлльсу". -- Бонсби! воскликнулъ торжественно капитанъ:-- что ты на это скажешь? Вотъ, ты сидишь тутъ, человѣкъ, у котораго голова была расшиблена и проломана, начиная съ дѣтства и далѣе, и въ каждой прорѣхѣ, которая въ ней открывалась, засѣло по новому мнѣнію. Ну, что ты на это скажешь?
-- Если такъ, возразилъ Бонсби съ необыкновенною поспѣшностью:-- такъ-какъ онъ умеръ, то, по моему мнѣнію, онъ не пріѣдетъ назадъ. А если онъ живъ, то, по моему мнѣнію, прійдетъ. Говорю ли я, что онъ прійдетъ? Нѣтъ. Почему нѣтъ? Потому-что румбъ этого пеленга заключается въ томъ, какъ его проложишь.
-- Бонсби! воскликнулъ капитанъ Коттль, по-видимому оцѣнившій мнѣнія своего замысловатаго пріятеля въ пропорція необычайной трудности, съ которою онъ выводилъ изъ нихъ что-нибудь: Бонсби, продолжалъ онъ, совершенно растерявшись отъ восторга:-- ты легко носишь на умѣ грузъ, отъ котораго утонуло бы судно въ мои тонны. Но касательно вотъ этого завѣщанія, я не намѣренъ сдѣлать ни шагу, чтобъ принять въ свое владѣніе имущество стараго Солля... оборони Богъ! я только буду беречь его для законнаго хозяина; и я все-таки надѣюсь, что законный хозяинъ, Солль Джилльсъ, еще живъ и воротится, хоть онъ и не присылаетъ о себѣ депешей, къ моему удивленію. Ну, каково твое мнѣніе, Бонсби, на-счетъ уборки въ трюмъ этихъ бумагъ, на которыхъ мы снаружи надпишемъ, что онѣ были распечатаны такого-то числа, въ присутствіи Джона Бонсби и Эд'рда Коттля?
Бонсби не нашелъ противъ этого никакихъ опроверженій на берегу Гренландіи, или гдѣ бы то ни было, а потому согласился съ идеею капитана Коттля. Великій человѣкъ, приведя взоръ свой на минуту въ соприкосновеніе съ находившеюся около него существенностью, приложилъ къ оберткѣ свою подпись, воздерживаясь совершенно, съ характеристическою скромностью, отъ употребленія большихъ начальныхъ буквъ. Капитанъ Коттль, подписать также свое имя лѣвою рукою и замкнувъ пакетъ въ желѣзный сундукъ, упросилъ гостя составить еще стаканъ гроку и выкурить еще трубку; сдѣлавъ то же самое съ своей стороны, онъ впалъ передъ огнемъ въ раздумье на-счеть вѣроятной судьбы бѣднаго старика, инструментальнаго мастера.
Теперь случилось съ ними Происшествіе, столь странное, что капитанъ Коттль, еслибъ не былъ поддержанъ присутствіемъ мудраго Бонсби, былъ бы имъ навѣрно подавленъ и остался бы пропадшимъ человѣкомъ на всю жизнь.
Какимъ-образомъ капитанъ, даже допустивъ крайнюю степень удовольствія отъ пріема такого знаменитаго гостя, могъ только затворить дверь, а не запереть ее на зам о къ (такое нерадѣніе было, конечно, непростительно) -- это одинъ изъ вопросовъ, которымъ суждено оставаться навсегда предметами умозрѣнія или неопредѣленными обвиненіями противъ судьбы. Но черезъ эту самую незамкнутую дверь, въ эту спокойную минуту, ворвалась въ кабинетъ лютая Мэк-Стинджеръ, внося на родительскихъ рукахъ своего Александра Мэк-Стинджера, а за собою месть и отчаяніе -- не говоря уже о слѣдовавшихъ за нею Джюльенѣ Мэк-Стинджеръ и братцѣ милой дѣвочки, Чарлзѣ Мэк-Стинджеръ, извѣстномъ на поприщѣ своихъ юношескихъ игръ подъ именемъ Ч о ули. Она вошла такъ быстро и безмолвно, подобно порыву вѣтерка, изъ сосѣдства ост-индскихъ доковъ, что капитанъ Коттль очутился сидящимъ противъ нея и смотрящимъ ей въ лицо прежде, чѣмъ его собственная спокойная физіономія -- какою она была во время грустныхъ мечтаній передъ огнемъ -- успѣла принять выраженіе ужаса и отчаянія.
Но лишь только капитанъ понялъ всю великость бѣды, какъ инстинктъ самосохраненія внушилъ ему мысль попытки къ побѣгу. Бросившись, къ маленькой двери, которая вела изъ кабинета на крутыя ступени схода въ погребъ, капитанъ ринулся туда, головою впередъ, какъ человѣкъ, который не думаетъ объ ушибахъ и контузіяхъ, а только ищетъ, во что бы ни стало, спасенія въ нѣдрахъ матери-земли. Онъ, вѣроятно, успѣлъ бы въ этомъ, еслибъ его не задержали нѣжно расположенные къ нему Чоули и Джюль е на, которые ухватились за его ноги (каждое изъ милыхъ дѣтей овладѣло по одной) и взывали къ нему съ жалобными криками, какъ къ другу. Въ такое время, мистриссъ Мэк-Стинджеръ, которая никогда не приступала къ важнымъ дѣламъ, не перевернувъ напередъ Александра Мэк-Стинджера и не отсыпавъ ему бѣглаго огня шлепковъ ладонью, послѣ чего усаживала его на землю для прохлажденія, въ какомъ положеній читатель и увидѣлъ его въ первый разъ,-- мистриссъ Мэк-Стинджеръ совершила и теперь этотъ торжественный обрядъ съ такимъ жаромъ, какъ-будто въ настоящемъ случаѣ онъ былъ жертвоприношеніемъ фуріямъ; потомъ, посадивъ жертву на полъ, направилась къ капитану Коттлю съ непреклонною рѣшимостью, которая, по-видимому, угрожала царапаньемъ посрединчествовавшему Бонсби.
Крики двухъ старшихъ Мэк-Стинджеровъ и страдальческіе вопли юнаго Александра, который, можно сказать, проводилъ пѣгое дѣтство -- принижая въ разсчетъ, что лицо его было черно въ-теченіе половины этого волшебнаго, невиннаго, возраста -- все это совокуплялось къ усугубленію ужасовъ страшной грозы. Но когда тишина водворялась снова, и капитанъ, въ сильной испаринѣ, стоялъ и смотрѣлъ съ умоляющимъ видомъ на свирѣпую посѣтительницу, ужасы эти достигли высшей своей степени.
-- О, кэп'нъ Коттль, кэп'нъ Коттль! возгласила мистриссъ Мэк-Стинджеръ, давъ своему подбородку строгое выраженіе и пошевеливая имъ въ тактѣ съ тѣмъ, что можно было бы назвать, еслибъ не слабость ея нѣжнаго пола... ея кулакомъ.-- О, кэп'нъ Коттль, кэп'нъ Коттль! и вы смѣете смотрѣть мнѣ въ лицо и не повалиться на землю!
Капитанъ, котораго наружность выражала все на свѣтѣ, кромѣ смѣлости, пробормоталъ слабымъ голосомъ: "Стоять на снастяхъ!"
-- О! я была слабою и довѣрчивою дурой, когда приняла васъ подъ свою крышу, кэп'нъ Коттль, право! кричала мистриссъ Мэк-Стинджеръ.-- Думать о пріятностяхъ, которыми я осыпала этого человѣка, и о томъ, какъ внушала своимъ дѣтямъ, чтобъ они любили и почитали его, какъ отца, тогда-какъ нѣтъ во всемъ околодкѣ ни одной хозяйки, и въ цѣлой улицѣ ни одного жильца, которые бы не знали въ какомъ я убыткѣ отъ этого человѣка и отъ его безпорядочной жизни! И всѣ они въ голосъ закричали, стыдно ему обидѣть, трудолюбивую женщину, которая рано и поздно на ногахъ для своего молодаго семейства, и держитъ въ такой чистотѣ свой бѣдный домъ, что всякій можетъ жрать свой обѣдъ и пить свой чай, если расположенъ къ этому, на любомъ полу или на любомъ крыльцѣ, и которая столько заботилась объ этомъ самомъ человѣкѣ, не смотря на его безтолковую жизнь!..
Мистриссъ Мэк-Стинджеръ пріостановилась, чтобъ перевести духъ, и лицо ея сіяло торжествомъ отъ этого вторичнаго удачнаго упоминанія о безпорядочной жизни капитана Коттля.
-- И онъ убѣга-а-а-етъ! воскликнули она, продливъ послѣдній слогъ такъ, что несчастный капитанъ Коттль сталъ считать себя неблагодарнѣйшимъ изъ злодѣевъ:-- и прячется цѣлый годъ! Отъ женщины! Вотъ какая у него совѣсть! У него не хватаетъ духу встрѣтиться съ не-е-е-ю! (опять удлиненный слогъ)... но онъ убѣгаетъ потихоньку, какъ воръ. Вотъ, еслибъ этотъ младенецъ изъ моихъ, сказала она внезапною скороговоркой:-- задумалъ убѣжать потихоньку, какъ воръ, я исполнила бы надъ нимъ свою обязанность, какъ мать, пока бы онъ не покрылся весь полосами!
Юный Александръ, перетолковавъ это въ положительное обѣщаніе, которое скоро исполнится, покатился по полу въ горести и страхѣ, и лежалъ съ поднятыми къ верху ножками, показывая всѣмъ подошвы своихъ башмаковъ и испускай такіе оглушительные возгласы, что мистриссъ Мэк-Стинджеръ сочла необходимымъ поднять его снова на руки; когда онъ np-временамъ опять прорывался внезапными взвизгиваніями, она успокоивала его, потряхивая такъ, что отъ этого могли у него расшататься зубы.
-- Хорошаго сорта человѣкъ кэп'нъ Коѣттль,-- продолжала мистриссъ Мэк-Стинджеръ съ язвительнымъ удареніемъ на имени капитана.-- Взять къ себѣ въ домъ человѣка, не спать для него, заботиться о немъ, считать его попросту мертвымъ -- и шататься взадъ-и-впередъ по цѣлому благословенному городу, спрашивая о немъ у всякаго встрѣчнаго! О, хорошаго сорта человѣкъ! Ха, ха, ха, ха! Онъ стоитъ всѣхъ этихъ безпокойствъ и еще гораздо-большаго. О, это нечего, Господь съ вами! Ха, ха, ха, ха! Кэп'нъ Коттль! (съ внезапнымъ строгимъ измѣненіемъ въ голосѣ и осанкѣ) я желаю знать, намѣрены ли вы воротиться домой?
Испуганный капитанъ взглянулъ въ свою шляпу, какъ-будто ему оставалось только надѣть ее и сдаться.
-- Кэп'нъ Коттлъ, повторила мистриссъ Мэк-Стинджеръ тѣмъ же неумолимымъ тономъ: -- я желаю знать, намѣрены вы воротиться домой, или нѣтъ, сэръ?
Капитанъ былъ уже, по-видимому, готовъ идти, но только слабо замѣтилъ что-то въ родѣ: "зачѣмъ же дѣлать для этого столько шума?"
-- Эй, эй, эй, сказалъ Бонсби успокоительнымъ голосомъ.-- Стопъ такъ, моя красотка, стопъ такъ!
-- А вы что такое, если осмѣлюсь спросить! возразила мистрисъ Мэк-Стинджеръ съ выспреннимъ цѣломудріемъ.-- Вы живали когда-нибудь въ девятомъ нумерѣ на Бриг-Плэсѣ, сэръ? Память у меня, можетъ-быть, худая, но только, кажется, не у меня. Тамъ была какая-то мистриссъ Дж о ильсонъ, которая жила въ девятомъ нумерѣ прежде меня, и вы, можетъ-быть, принимаете меня за нее. Иначе я не растолкую себѣ вашей фамильярности, сэрѣ.
-- Ну, ну, моя красотка, стопъ такъ! сказалъ Бонсби.
Капитанъ Коттль едва вѣрилъ своимъ глазамъ -- даже со стороны такого великаго человѣка -- хотя видѣлъ это неоспоримо: Бонcби, выдвинувшись смѣло впередъ, обхватилъ мистриссъ Мэк-Стинджеръ мохнатою синею рукою и до того укротилъ ее этимъ магическимъ дѣйствіемъ и этими немногими словами -- больше онъ и не говорилъ -- что она растаяла, залилась слезами. Посмотрѣла нѣсколько мгновеній на капитана и замѣтила, что теперь дитя можетъ ее покорить: такъ она упала духомъ.
Безмолвный и изумленный до-нельзя, капитанъ видѣлъ, какъ мудрецѣ постепенно убѣждалъ и наконецъ убѣдилъ неумолимую женщину выйдти изъ кабинетика въ лавку, какъ потомъ воротился за ромомъ, водою и свѣчкой, поднесъ все это къ ней и усмирилъ ее, не произнося, повидимому, ни слова. Послѣ этого, онъ снова заглянулъ въ кабинетѣ; облекшись уже въ лоцманскій сюртукъ, и сказалъ: "Коттль, я буду конвойнымъ до дома"; наконецъ, капитанъ Коттль, смущенный больше, чѣмъ еслибъ онъ былъ самъ закованъ въ кандалы для надежнаго доставленія на Бриг-Плэсъ, видѣлъ, какъ все семейство мирно направилось къ дверямъ, предводительствуемое самою мистриссъ Мэк-Стинджеръ. Онъ едва успѣлъ вынуть изъ своего жестянаго ящичка нѣсколько шиллинговъ и всучить ихъ Джюльенѣ, своей прежней любимицѣ, и Ч о ули, котораго онъ отличалъ, находя его мальчикомъ морской конструкціи, какъ всѣ они оставили въ покоѣ деревяннаго мичмана. Бонсби, шепнувъ при этомъ, что онъ поведетъ ихъ подъ хорошими парусами и навѣститъ Неда Коттля прежде, чѣмъ воротится на "Осторожную Клару", затворилъ двери за собою, какъ за послѣднимъ изъ общества.
Капитаномъ овладѣли тревожныя мысли, что онъ, можетъ-быть ходитъ во снѣ и былъ посѣщенъ семействомъ призраковъ, а не существъ во плоти, и крови, когда онъ воротился въ свой пріютъ и снова остался одинъ; но затѣмъ, безграничная вѣра въ философа и невыразимое удивленіе его мудрости, повергли капитанаі просто въ обморокъ благоговѣнія.
Время проходило, а Бонсби не возвращался: это внушило капитану безпокойства другаго рода. Не былъ ли Бонсби лукаво завлеченъ въ Бриг-Плэсъ, гдѣ его задержали въ качествѣ заложника за вѣроломнаго капитана Коттля? Въ такомъ случаѣ, ему, какъ человѣку благородному, должно выручитъ мудреца во что бы и стало, даже съ пожертвованіемъ собственной свободы. Или онъ былъ, можетъ-быть, аттакованъ и побѣжденъ грозною мистриссъ Мэк-Стинджеръ, и боится показаться ему на глаза, стыдясь своего пораженія? Или Мистриссъ Мэк-Стинджеръ, обдумавъ этотъ предметъ подробнѣе, рѣшилась воротиться и снова абордировать деревяннаго мичмана, а Бонсби, подъ предлогомъ приведенія и туда кратчайшимъ путемъ, хлопочетъ, чтобъ семейство заблудилось среди опасныхъ пустырей и дикихъ закоулковъ столицы? Главное же, какъ поступить ему, капитану Коттлю, въ случаѣ еслибъ дѣйствительно ни Бонсби, ни Мэк-Стинджеры не подали ему никакихъ признаковъ своего существованія, что очень могло случиться при такомъ удивительномъ и непредвидѣнномъ стеченіи обстоятельствъ?
Капитанъ разсуждалъ обо всемъ этомъ до изнеможенія -- а Бонсби все нѣтъ какъ нѣтъ. Онъ уже приготовилъ себѣ подъ залавкомъ постель и собрался ложиться спать -- а Бонсби все нѣтъ. Наконецъ, когда капитанъ уже отказался отъ надежды видѣть его, по-крайней-мѣрѣ въ эту ночь, и началъ раздѣваться, вдругъ послышался стукъ приближающихся колесъ; они остановилось у дверей деревяннаго мичмана, и вскорѣ потомъ раздался хриплый окликъ Бонсби.
Капитанъ затрепеталъ при мысли, что ему, можетъ-бытъ, нѣтъ спасенія отъ мистриссъ Мэк-Стинджеръ, которая теперь пріѣхала за нимъ въ экипажѣ.
Однако нѣтъ. Бонсби не сопровождался ничѣмъ, кромѣ большаго сундука, который втащилъ въ лавку на рукахъ, а втащить, усѣлся на него. Капитанъ Коттль узналъ въ немъ сундукъ, оставленный имъ передъ побѣгомъ въ домѣ мистриссъ Мэк-Ствиджеръ; взглянувъ повнимательнѣе и се свѣчей въ рукѣ на Бонсби, онъ убѣдился, что тотъ "зар и фился", или, попросту, пьянъ. Впрочемъ, трудно было удостовѣриться въ этомъ обстоятельствѣ, потому-что лицо командира "Осторожной Клары" не имѣло никакого слѣда выраженія, даже когда онъ былъ трезвъ.
-- Коттль, сказалъ онъ, поднявшись съ сундука и пріоткрывъ крышку:-- это твоя западня?
Капитанъ убѣдился немедленно, что это его собственность.
-- Обработалъ все ладно, и шкоты на мѣстахъ, товарищъ, ге? сказалъ Бонсби.
Благодарный и одичалый капитанъ схватилъ его за руку и хотѣлъ выразиться въ отвѣтъ изліяніемъ своихъ изумленныхъ чувствъ, но Бонсби высвободился порывистымъ движеніемъ и, по-видимому, сдѣлалъ усиліе подмигнуть своимъ единственнымъ вращающаяся глазомъ; слѣдствіемъ такого усилія было то, что оно его едва не перекачнуло. Тогда онъ быстро отворилъ двери и направился подъ всѣми парусами на "Осторожную Клару", что было его неизмѣнною привычкой, когда онъ считалъ себя совершившимъ какой-нибудь мудреный подвигъ.
Не имѣя особеннаго желанія принимать часто гостей, капитанъ Коттль рѣшился не ходить къ Бонсби и не посылать къ нему завтра, или пока мудрецъ не изъявитъ милостиваго желанія увидѣться съ нимъ, или, еслибъ этого не случилось, пока не пройдетъ нѣкоторый промежутокъ времени. Такимъ-образомъ, съ слѣдующаго утра онъ зажилъ по-прежнему отшельникомъ и глубоко размышлялъ по многимъ утрамъ, полуднямъ и вечерамъ, о старомъ Соллѣ Джидльсѣ, о произнесенныхъ мудрымъ Бонсби касательно его приговорахъ и о надеждахъ, какія можно было питать на счетъ его возвращенія. Частыя думы объ этомъ предметѣ подкрѣпили надежды капитана Коттля; онъ ласкалъ ихъ и себя, поджидая инструментальнаго мастера у дверей -- на что онъ теперь рѣшался, пріобрѣтя такимъ страннымъ образомъ свободу -- устанавливая стулъ старика на обычномъ мѣстѣ и устроивая кабинетикъ на прежній ладъ, на случай, еслибъ дядя.Солль вдругъ къ нему явился. Въ раздумье своемъ, онъ снялъ также съ гвоздика маленькій миньятюрный портретъ Валтера, нарисованный въ тѣ времена, когда онъ ходилъ еще въ школу, чтобъ видъ его не поразилъ старика при возвращеніи. Иногда у капитана раждались предчувствія, что старый другъ его долженъ непремѣнно прійдти въ такой-то день; однажды въ воскресенье, надежды его разъигрались до того, что онъ даже заказалъ двойную порцію обѣда. Но Соломонъ Джилльсъ не являлся, а сосѣди замѣчали только моряка въ лакированной шляпѣ, который стоялъ по вечерамъ въ дверяхъ лавки и посматривалъ то въ ту, то въ другую сторону улицы,