ГЛАВА VI.
Бѣглецы.
Время -- одиннадцать часовъ вечера; мѣсто -- нумеръ во французской гостинницѣ, состоящей изъ полудюжины комнатъ: прихожей или корридора, столовой, гостиной, спальни и будуара. Къ нимъ ведетъ большая дверь съ главной лѣстницы; но каждая изъ комнатъ имѣетъ по двѣ или по три двери и скрытый ходъ на заднюю лѣстницу. Все это расположено въ нижнемъ этажѣ огромной французской гостинницы.
Роскошь, довольно-ветхая, но еще блестящая, царствовала въ этихъ комнатахъ. Стѣны и потолокъ были раскрашены и вызолочены, полы натерты; пунцовое драпри висѣло фестонами у оконъ, дверей и зеркалъ, и канделабры, перевитыя какъ древесные сучья, высовывались изъ стѣнъ. Но днемъ, когда сторы были подняты и свѣтъ проникалъ сквозь окна, на этой роскоши видны были слѣды времени и пыли, солнца и дыма. Даже ночью, блескъ безчисленныхъ свѣчь не могъ совершенно ихъ изгладить, оставляя ихъ въ тѣни.
Въ этотъ вечеръ, только одна комната, которую мы назвали будуаромъ, освѣщалась яркимъ блескомъ безчисленныхъ свѣчь, отражавшихся въ зеркалахъ, на яркихъ краскахъ и позолотѣ. Изъ передней, гдѣ тускло горѣла лампа, сквозь темную перспективу комнатъ, будуаръ казался блестящимъ брильянтомъ. Среди этого блеска, сидѣла прекрасная женщина -- Эдиѳь.
Она была одна и казалась тою же гордою, неприступною женщиной. Щеки ея немного впали, глаза блестѣли ярче обыкновеннаго, но взглядъ былъ такъ же гордъ и презрителенъ. На лицѣ ея не видно было стыда; раскаяніе не сгибало ея шеи. Надменная по-прежнему, не заботясь ни о себѣ, ни о другихъ, она сидѣла, опустивъ свои черные глаза, и кого-то ожидала.
Ея не занимало ни чтеніе, ни работа; она оставалась наединѣ съ своими мыслями. Какое-то намѣреніе овладѣло ею вполнѣ. Сжавъ дрожащія губы и стиснувъ руки, она сидѣла и ждала.
Услыша шумъ шаговъ въ передней, она вздрогнула и вскричала:
-- Кто тамъ?
Двое слугъ вошли съ подносами и стали накрывать столъ.
-- Кто приказалъ вамъ это? спросила она.
-- Мы получили эти приказанія отъ Monsieur. Monsieur оставилъ также письмо къ Madame. Madame, конечно, получила его?
-- Да.
-- Тысячу извиненій! Мысль, что могли позабыть о письмѣ, поразила лысаго слугу съ огромною бородою., пришедшаго изъ сосѣдняго ресторана. Monsieur приказалъ, чтобъ ужинъ былъ готовъ къ этому времени и извѣщалъ объ этомъ Madame въ своемъ письмѣ. Monsieur сдѣлалъ честь Золотой-Головѣ просьбою, чтобъ ужинъ былъ превосходенъ. Monsieur увидитъ, что его довѣренность къ Золотой-Головѣ оправдается.
Эдиѳь не сказала болѣе ни слова, но задумчиво смотрѣла, какъ они накрывали на столъ. Она встала прежде, чѣмъ они кончили, и, взявъ свѣчу, быстро осмотрѣла всѣ двери въ спальнѣ и гостиной, особенно проходъ, сдѣланный въ стѣнѣ спальни. Отсюда она вынула ключъ и оставила его съ наружной стороны. Сдѣлавъ это, она сѣла на прежнее мѣсто.
Слуги окончили приготовленіе къ ужину и стояли, смотря на столъ. Тотъ изъ нихъ, который говорилъ прежде, спросилъ, не знаетъ ли Madame, скоро ли возвратится Monsieur?
Она не знала. Ей было все равно.
-- Pardon! Ужинъ готовъ. Monsieur говорилъ съ большимъ жаромъ о своей точности. Англійская нація отличается точностью. Что это? какой шумъ! Боже мой, вотъ самъ Monsieur!
Въ-самомъ-дѣлѣ, Monsieur, въ сопровожденіи другихъ двухъ слугъ, явился, съ своими блестящими зубами. Войдя, онъ обнялъ Madame и назвалъ ее по-французски своею милою женою.
-- Боже мой! Madame падаетъ въ обморокъ отъ радости! вскричалъ лысый слуга съ бородою.
Madame только вздрогнула и отступила; но прежде, чѣмъ было произнесено одно слово, она уже стояла, держась за бархатную спинку креселъ... Лицо ея было холодно и спокойно.
-- Франсуа убѣжалъ въ Золотую-Голову за ужиномъ. Онъ летаетъ, какъ птица. Весь багажъ Monsieur въ его комнатъ. Ужинъ принесутъ сейчасъ.
Все это говорилъ лысый слуга съ поклонами и улыбками, и въ-самомъ-дѣлъ, ужинъ скоро явился.
Monsieur былъ доволенъ. Онъ приказалъ слугамъ удалиться. Лысый слуга, оборотясь, чтобъ поклониться, замѣтилъ, что Madame все еще стояла, положивъ руку на бархатную спинку креселъ и смотря прямо передъ собою съ какою-то безчувственною неподвижностью.
Вмѣстѣ со стукомъ двери, запертой Паркеромъ, бой соборныхъ часовъ, пробившихъ полночь, долетѣлъ до ушей Эдиѳи. Она слышала, какъ Паркеръ остановился и также прослушивался; она слышала, какъ онъ шелъ къ ней, затворяя за собою всѣ двери. Рука ея оставила на минуту бархатную спинку креселъ, чтобы подвинуть къ себѣ ножъ со стола, и потомъ опять опустилась на кресла.
-- Какъ странно, что вы пріѣхали сюда совершенно одни, мой ангелъ! сказалъ Паркеръ, входя.
-- Что? отвѣчала она.
Голосъ ея былъ такъ рѣзокъ, быстрый оборотъ головы такъ гнѣвенъ, и взглядъ такъ мраченъ, что онъ стоялъ передъ нею, какъ окаменѣлый, съ свѣчою въ рукахъ.
-- Я говорю, повторилъ онъ наконецъ, ставя свѣчу на столъ и привѣтливо улыбаясь: -- что мнѣ кажется страннымъ, что вы пріѣхали однѣ. Это была ужь излишняя предосторожность. Вы могли бы взять горничную въ Гаврѣ или Руанѣ, не смотря на то, что вы самая причудливая, хоть о самая прекрасная изъ женщинъ.
Ея глаза какъ-то странно смотрѣли на него, по она по-прежнему не говорила ни словами стояла, положивъ руку на спинку креселъ.
-- Я никогда еще не видалъ васъ такою прекрасною, какъ сегодня, продолжалъ Паркеръ.-- Существенность кажется мнѣ даже выше картины, съ которой я не спускалъ глазъ ни днемъ, ни ночью.
Ни слово, ни взглядъ не брошены были Эдиѳью. Голова ея была гордо поднята, по глаза совершенно закрывались длинными рѣсницами.
-- Я много страдалъ, продолжалъ Каркеръ съ улыбкою: -- но настоящее вознаграждаетъ меня за все. Мы будемъ жить въ Сициліи. Въ самой праздной части свѣта мы будемъ вмѣстѣ искать вознагражденія за прошедшее.
Онъ весело готовился подойдти къ ней, но она быстро схватила со стола ножъ и отступила назадъ.
-- Остановитесь! вскричала она:-- или я убью васъ!
Внезапная перемѣна въ лицѣ и дикая ненависть, сверкавшая въ глазахъ ея, приковали Каркера къ мѣсту.
-- Остановитесь, и не подходите ко мнѣ, если вамъ дорога жизнь!
Оба они стояли и смотрѣли другъ на друга. Гнѣвъ и удивленіе выражались на его лицѣ; но онъ старался скрыть ихъ и сказалъ вкрадчивымъ тономъ:
-- Перестаньте! мы здѣсь одни; насъ никто не видитъ и не слышитъ. Не-уже-ли вы думаете испугать меня этими припадками добродѣтели?
-- Не думаете ли вы испугать меня, напоминая, что мы здѣсь одни, и что мнѣ не найдти здѣсь помощи? Испугать меня, когда я съ намѣреніемъ пріѣхала сюда одна! Еслибъ я боялась васъ, то не-уже-ли бы не избѣгала? Еслибъ я боялась васъ, то была ли бы я здѣсь, въ глухую ночь, чтобъ сказать вамъ то, что вы сейчасъ услышите?
-- Что же вы скажете мнѣ, непокорная красавица? Право, вы даже въ гнѣвѣ прекраснѣе, чѣмъ другія въ лучшемъ расположеніи духа!
-- Я не скажу вамъ ничего, пока вы не отойдете къ тому стулу. Не подходите ко мнѣ ни на шагъ. Если вы тронетесь съ мѣста, я убью васъ!
-- Вы ошибкою не принимаете ли меня за своего мужа? спросилъ онъ съ усмѣшкою.
Не удостоивъ, его отвѣтомъ, Эдиѳь повелительно указала на стулъ, Каркеръ закусилъ губу, нахмурился, засмѣялся, а сѣлъ съ нерѣшимостью и досадою, которыхъ не могъ скрыть. Кусая ногти, онъ смотрѣлъ по сторонамъ, какъ-будто забавляясь ея капризомъ.
Эдиѳь опустила ножъ на столъ, и, положивъ руку на грудь, сказала:
-- У меня лежитъ здѣсь тяжесть, которую я передамъ вамъ, какъ передала бы какой-нибудь пресмыкающейся гадинѣ.
Онъ принужденно засмѣялся и просилъ ее кончить комедію, пока еще не простылъ ужинъ. Но взглядъ, брошенный на нее украдкою, выражалъ гнѣвъ и досаду, и Каркеръ топнулъ ногою о полъ, прошептавъ проклятіе.
-- Сколько разъ, сказала Эдиѳь, останавливая на немъ свой мрачный взглядъ:-- вы дерзко преслѣдовали меня оскорбленіями и обидой! Сколько разъ, насмѣшливыми словами и взглядами, вы упрекали меня въ моемъ замужствѣ! Сколько разъ вы обнажали рану моей любви къ милой, покинутой дѣвушкѣ, и терзали ее! Какъ часто вы раздували огонь, который, въ-продолженіе двухъ лѣтъ, медленно жегъ меня и побуждалъ къ мщенію?
-- Я не сомнѣваюсь, что у васъ хорошая память, потому-что все это совершенно-справедливо. Перестаньте, Эдиѳь. Это хорошо для вашего негодяя-мужа...
-- Что, если всѣ другія причины моей ненависти къ нему исчезли и осталась только та, что вы были его совѣтникомъ и любимцемъ?
Эдиѳь произнесла эти слова съ явною ненавистью и отвращеніемъ.
-- Не по этой ли причинѣ бы и убѣжали со мною? насмѣшливо спросилъ онъ.
-- Да, и по этой-то причинѣ мы въ послѣдній разъ сходимся здѣсь лицомъ-къ-лицу. Презрѣнный! Мы встрѣтились ночью, и ночью же разстанемся. Послѣ того, какъ я перестану говорить, я не останусь здѣсь ни на минуту!
Онъ бросилъ на нее свой отвратительный взглядъ и схватился рукою за столъ, но не всталъ и не отвѣчалъ ни слова.
-- Я женщина, продолжала Эдиѳь, смотря на него пристально: -- которую съ дѣтства ожесточали. Меня навязывали и отвергали, выставляли и оцѣнивали, пока душа моя не могла болѣе вынести. Я не имѣла никакихъ особенныхъ достоинствъ, но меня всѣми средствами старались возвысить въ глазахъ свѣта. Мои бѣдные, гордые друзья смотрѣли и радовались, и всякое сочувствіе между нами умерло въ груди моей. Теперь я уже ни о комъ изъ нихъ не думаю. Я осталась одна на свѣтѣ, и помню, какъ пустъ былъ для меня свѣтъ, и какую пустую роль я въ немъ играла. Вы знаете это; вы знаете, что мое доброе имя не имѣетъ для меня цѣны.
-- Да, мнѣ казалось это, отвѣчалъ Каркеръ.
-- И вы на это разсчитывали, преслѣдуя меня. Не показывая другаго сопротивленія окружавшимъ меня людямъ, кромѣ равнодушія, и зная, что мое замужство принудитъ ихъ оставить меня въ покоѣ, я покорилась судьбѣ своей. Вамъ это извѣстно.
-- Да, отвѣчалъ Каркеръ, показывая зубы.
-- И вы на это разсчитывали, преслѣдуя меня. Со дня моего замужства, я увидѣла себя жертвою новаго позора: я, подверглась такимъ просьбамъ и преслѣдованіямъ одного мерзавца, что мнѣ казалось, будто до той минуты я никогда не знала униженія. Этимъ униженіемъ окружилъ меня мой мужъ и самъ погрузилъ меня въ него. Тогда, принужденная ими обоими изгнать изъ сердца послѣднюю мысль о любви и привязанности, чтобъ не быть причиною несчастія невинной дѣвушки, я возненавидѣла ихъ обоихъ -- не знаю, кого болѣе: господина или слугу!
Каркеръ пристально смотрѣлъ на Эдиѳь, стоявшую передъ нимъ во всей красотѣ обиженной женщины. Онъ видѣлъ ея рѣшительность; онъ видѣлъ, что она столько же боялась его, какъ червя.
-- Что мнѣ говорить вамъ о чести и добродѣтели! продолжала она.-- Какое значеніе могутъ онѣ имѣть для васъ? какое значеніе могутъ онѣ имѣть, когда я говорю о нихъ? Но скажу вамъ, что одно ваше прикосновеніе оледеняетъ воинѣ кровь антипатіей, что съ того часа, какъ я въ первый разъ увидѣла и возненавидѣла васъ; до настоящей минуты, когда мое инстинктивное отвращеніе къ вамъ увеличивалось по мѣрѣ того, какъ я васъ узнавала, вы были для меня гнусной тварью, которой нѣтъ подобной на землѣ.
-- Въ-самомъ-дѣлѣ? спросилъ онъ усмѣхаясь.
-- Что было въ тотъ вечеръ, когда, пользуясь сценою, которой вы были свидѣтелемъ, вы осмѣлились прійдти въ мою комнату и говорить со мною?
Онъ пожалъ плечами и опять засмѣялся.
-- Что было въ тотъ вечеръ? повторила она.
-- У васъ такъ хороша память, что вы вѣрно сами помните, отвѣчалъ Каркеръ.
-- Да, я помню. Слушайте же. Предлагая мнѣ это бѣгство, вы сказали, что, назначивъ вамъ свиданіе, оставаясь еще прежде нѣсколько разъ наединѣ съ вами и открыто признаваясь въ отвращеніи къ мужу, я отдала свое доброе имя совершенно на вашъ произволъ.
-- Это была любовная хитрость, прервалъ Каркеръ, улыбаясь.-- По старой пословицѣ...
-- Въ тотъ вечеръ борьба -- не съ уваженіемъ къ моему доброму имени, но сама не знаю съ чѣмъ, можетъ-быть съ привычкою къ этому послѣднему убѣжищу -- кончилась. Въ тотъ вечеръ я умерла для всего, кромѣ гнѣва и ненависти. Я рѣшилась на поступокъ, который повергнулъ въ прахъ вашего господина, привелъ васъ сюда и поставилъ передо мною.
Онъ съ проклятіемъ вскочилъ съ мѣста. Она положила руку на грудь, но не дрогнула ни однимъ первомъ. Онъ стоялъ; она также стояла; столъ и кресло стояли между ними.
-- Когда я забуду, что этотъ человѣкъ прикоснулся ко мнѣ въ тотъ вечеръ своими устами и держалъ меня въ своихъ объятіяхъ, сказала Эдиѳь, указывая на него:-- когда я позабуду пятно поцалуя на моей щекѣ, къ которой прикасалась бѣдная, невинная Флоренса, тогда я въ состояніи буду забыть послѣдніе два года страданій и заглажу свой проступокъ передъ мужемъ, съ которымъ теперь у меня нѣтъ ничего общаго.
Ея пылающіе глаза снова устремились на Каркера. Лѣвою рукою она протянула нѣсколько писемъ.
-- Смотрите! сказала съ презрѣніемъ Эдиѳь.-- Эти письма вы прислали ко мнѣ подъ вымышленнымъ именемъ; одно здѣсь, другое въ дорогѣ. Печати не сломаны, возьмите ихъ назадъ!
Она смяла ихъ въ рукѣ и бросила ему подъ ноги. На лицѣ ея появилась даже улыбка.
-- Мы сегодня встрѣтились, сегодня и разстанемся. Вы слишкомъ-рано вздумали о Сициліи. Вы могли бы долѣе льстить и ползать, могли бы разбогатѣть. Вы дорого покупаете себѣ убѣжище.
-- Эдиѳь! сказалъ онъ, грозя ей рукою.-- Сядьте! довольно! Какой бѣсъ вселился въ васъ?
-- Имя имъ легіонъ, отвѣчала она съ уничтожающею гордостью:-- вы и господинъ вашъ развели ихъ въ многообѣщающемъ домѣ, и они растерзаютъ васъ обоихъ.
Онъ стоялъ передъ нею, шепча угрозы, но не смѣя къ ней приблизиться.
-- Въ вашемъ хвастовствѣ заключается мое торжество, продолжала Эдиѳь.-- Я обнаружу въ васъ подлѣйшаго человѣка, низкое орудіе гордеца, чтобъ сильнѣе растравить его рану. Хвастайте и отмстите ему за меня! Вамъ извѣстно, какъ вы пріѣхали сюда сегодня; вы, конечно, находите себя столь же презрительнымъ, какъ и я. Хвастайте же и отмстите мнѣ на себѣ.
У Каркера пѣна выступила у рта. Еслибъ Эдиѳь обнаружила хотя минутную робость, онъ непремѣнно употребилъ бы силу; но она была тверда, какъ скала, и ея испытующій взглядъ не оставлялъ его ни на минуту.
-- Мы такъ не разстанемся, сказалъ Каркеръ.-- Не-уже-ли вы сдѣлаете меня такимъ глупцомъ, что я отпущу васъ при вашемъ сумасшествіи?
-- Не думаете ли вы, что меня можно задержать?
-- Я постараюсь, отвѣчалъ онъ, дѣлая угрожающее движеніе рукою.
-- Берегитесь подходить ко мнѣ! вскричала Эдиѳь.
-- А что, если съ моей стороны не будетъ никакого хвастовства? сказалъ Каркеръ.-- Что, если я измѣнюсь? Перестаньте же. Мы должны условиться; иначе я прійму другія мѣры. Сядьте, сядьте!
-- Теперь слишкомъ-поздно! вскричала Эдиѳь.-- Я уже бросила на вѣтеръ свое доброе имя. Я рѣшилась не переносить своего позора и умереть. Для этого, я здѣсь одна съ вами, въ глухую ночь. Для этого я выдала здѣсь себя за вашу жену.
Онъ отдалъ бы душу, чтобъ низвергнуть въ прахъ эту женщину и имѣть ее въ своей власти. Но онъ ее могъ смотрѣть на нее, не могъ ея не бояться. Онъ видѣлъ въ ней силу, которой невозможно было противиться. Онъ не осмѣлился подойдти къ ней; но, отступивъ къ дверямъ, въ которыя вошелъ, заперъ ихъ на ключъ.
-- Въ послѣдній разъ повторяю вамъ, берегитесь, сказала она, улыбаясь опять.-- Вамъ измѣнили, какъ измѣняютъ всѣмъ измѣнникамъ. Мистеру Домби дано знать, что вы здѣсь. Я видѣла его сегодня на улицѣ.
-- Ты лжешь, несчастная! вскричалъ Каркеръ.
Въ эту минуту, въ передней громко зазвонилъ колокольчикъ. Онъ поблѣднѣлъ, а Эдиѳь стояла, протянувъ руку, какъ волшебница, по заклинанію которой раздался звонокъ.
-- Слышите?..
Каркеръ, замѣтивъ въ ней перемѣну, заслонилъ собою двери, чтобъ она не ушла. Но она вышла въ протовоположную дверь и заперла ее за собою.
Не видя болѣе ея безпощаднаго взгляда, онъ почувствовалъ, что можетъ съ нею бороться. Онъ думалъ, что ужасъ, возбужденный ночною тревогою, усмирилъ ее. Отворивъ дверь, онъ вошелъ вслѣдъ за нею.
Но въ комнатѣ было темно, и никто не отвѣчалъ ему. Онъ взялъ свѣчу, осмотрѣлъ всѣ углы, но комната была совершенно-пуста. Невѣрными шагами обошелъ онъ гостиную и столовую, боязливо объискивая вездѣ, но Эдиѳи нигдѣ не было. Ея не было и въ передней, которую можно было осмотрѣть однимъ взглядомъ.
Между-тѣмъ, колокольчикъ продолжалъ звенѣть, и кто-то ломился въ дверь. Онъ поставилъ свѣчу и началъ прислушиваться. За дверьми нѣсколько голосовъ говорили вмѣстѣ; двое говорили по-англійски, и одинъ изъ этихъ голосовъ былъ слишкомъ-хорошо знакомъ Каркеру.
Онъ снова взялъ свѣчу и быстро прошелъ черезъ всѣ комнаты, останавливаясь въ каждой и повсюду ища Эдиѳи. Въ спальнѣ ему попалась на глаза дверь, скрытая въ стѣнѣ. Онъ нашелъ ее запертою изнутри; но Эдиѳь, уходя, уронила вуаль и захлопнула ее въ дверяхъ.
Во все это время, на лѣстницѣ не переставали звонить въ колокольчикъ и стучаться въ дверь руками и ногами.
Онъ не былъ трусливъ; но этотъ шумъ, прежняя сцена, несбывшіеся планы, невозможность помощи, и, наконецъ, мысль, что человѣкъ, котораго онъ такъ низко обманулъ, готовится сорвать съ него маску, поразила его паническимъ страхомъ. Онъ толкнулъ дверь, въ которой захлопнулась вуаль, но не могъ отворить. Онъ открылъ окно и взглянулъ внизъ, на дворъ; но скачокъ показался ему слишкомъ-высокимъ, а камни безжалостны.
Звонъ и стукъ въ дверь болѣе и болѣе увеличивали страхъ его. Онъ снова воротился въ спальню и съ новымъ усиліемъ отворилъ потаенную дверь. Замѣтивъ маленькую лѣстницу, и чувствуя, какъ пахнуло ночнымъ вѣтеркомъ, онъ взялъ пальто и шляпу, на-крѣпко заперъ за собою дверь, спустился внизъ со свѣчою въ рукѣ, потушилъ ее, выходя на улицу, и, поставя въ уголъ, очутился на чистомъ воздухѣ, гдѣ сіяли звѣзды.