VII. ЖЕНИХ И ДРУГ
Один из незнакомцев, встретившихся Асканио у входа в Нельский замок, и в самом деле был мессир Робер д’Эстур-виль, парижский прево. О другом же мы скоро узнаем.
Прошло минут пять после ухода Асканио, а Коломба все еще задумчиво стояла, притаившись в своей комнате и прислушиваясь к каждому шороху, когда к ней влетела Перрина и сообщила, что в соседней комнате ее ждет отец.
— Батюшка? — воскликнула испуганная Коломба и тут же прибавила еле слышно: — Господи, неужели они встретились?
— Да, ваш отец, милочка, — отвечала Перрина, не расслышав окончания фразы, — ас ним еще какой-то важный старик, но кто — не знаю.
— Важный старик? — промолвила Коломба, вздрогнув от дурного предчувствия. — Боже мой! К чему бы это, госпожа Перрина? Впервые за последние два года батюшка пришел к нам не один.
Однако, несмотря на страх, девушке пришлось повиноваться, к тому же она хорошо знала нетерпеливый нрав мессира д’Эстурвиля. Коломба призвала на помощь все свое мужество и с улыбкой вошла в комнату, из которой только что убежала. Дело в том, что, несмотря на безотчетный страх, который Коломба испытывала впервые в жизни, она любила отца искренней любовью, и, хотя отец обращался с ней довольно сурово, девушка среди однообразной и унылой череды дней выделяла те дни, когда он бывал в Нельском замке, и считала их праздником.
Коломба подошла к отцу и хотела обнять его, сказать что-нибудь ласковое, но прево отстранился от девушки, не дав ей вымолвить ни слова. Он взял ее за руку, подвел к незнакомцу, который стоял, прислонившись к огромному камину, уставленному цветами, и произнес:
— Вот, любезный друг, представляю тебе свою дочь… — Затем, обращаясь к Коломбе, прибавил: — Коломба, это граф д’Орбек, казнохранитель короля и твой жених.
Коломба едва слышно ахнула, сдержавшись из вежливости, но колени у нее подогнулись, и она оперлась о спинку стула.
И действительно, чтобы понять, как ужаснула Коломбу новость, особенно сейчас, при том душевном состоянии, в котором она находилась, надо было видеть графа д’Орбека.
Правда, и мессир Робер д’Эстурвиль, отец Коломбы, не отличался красотой, да еще хмурил густые брови, когда ему противились или перечили. Лицо у него было суровое, и во всей коренастой фигуре было что-то грубое, неуклюжее, мало к нему располагавшее; но, когда прево стоял рядом с графом д’Орбеком, его можно было сравнить с Михаилом Архангелом, стоящим рядом с драконом. Во всяком случае, широкое лицо и резкие черты говорили о решительности и воле, а в маленьких серых глазах, проницательных и живых, светился ум. Граф же, хилый, тощий, тщедушный, с длинными руками, напоминавшими лапы паука, тонким, пронзительным голосом, медлительный, как улитка, был не просто уродлив, а омерзителен; причем уродство сочеталось в нем с глупостью и злобностью. По укоренившейся привычке он стоял, чуть склонив голову набок, и неприятно улыбался; в его взгляде было что-то зловещее.
Поэтому-то, увидев противного старика, которого отец представил ей как жениха в тот час, когда в душе ее, в памяти, в глазах запечатлелся образ красавца юноши, только что исчезнувшего из этой комнаты, Коломба, как мы уже сказали, чуть не вскрикнула, но сдержалась и, побледнев, замерла, со страхом устремив взгляд на отца.
— Прошу прощения, любезный друг, — продолжал прево, — за неучтивость Коломбы. Во-первых, моя дикарка не выходила отсюда года два, ибо, как тебе известно, веяния наших дней не очень полезны для хорошеньких девушек.
Во-вторых, по правде сказать, я сглупил, не предупредив ее о наших планах. Впрочем, это излишне — ведь мое решение не нуждается ни в чьем подтверждении и выполняется беспрекословно. Наконец, она не знает, кто ты, не знает, что с твоим именем, богатством и при благосклонности госпожи д’Этамп ты можешь добиться всего, чего пожелаешь. И, поразмыслив над этим, она оценит честь, которую ты нам оказываешь, связывая свой славный старинный род с нашим молодым дворянским родом. Она поймет, что сорокалетняя дружба…
— Довольно, дружище, ради Бога, довольно! — прервал его граф. Затем, обращаясь к Коломбе с той бесцеремонной и наглой самоуверенностью, которая так не была похожа на застенчивость бедного Асканио, проговорил: — Ну, ну, успокойтесь, моя прелесть! Пусть на ваших ланитах заиграет обворожительный румянец, который вам так идет. О Господи, мне ли не знать душу девушки и даже молоденькой женщины — ведь я уже дважды был женат, моя крошка! Ну, право же, не бойтесь меня, а? — самодовольным тоном прибавил граф, выпячивая грудь и проводя рукой по жиденьким усам и бороде, подстриженной на манер королевской. — Ваш отец напрасно так скоро нарек меня женихом — это слово всегда смущает сердца девиц, когда они слышат его впервые, но вы свыкнетесь с ним, крошка моя, и в конце концов произнесете его своими хорошенькими губками… Э, да вы еще больше побледнели!.. Помилуй Бог!.. Уж не дурно ли ей?
И д’Орбек хотел поддержать Коломбу, но она выпрямилась, отступила на шаг, словно боясь прикоснуться к нему, как к змее, собрала все силы и промолвила, запинаясь:
— Простите, месье… Простите, батюшка… Это пустяки. Ведь я надеялась, думала…
— О чем это ты думала, на что надеялась? Ну, не мешкай, говори! — приказал прево, не сводя с дочери своих острых, злых глаз.
— Что вы позволите мне навсегда остаться с вами, батюшка, — отвечала Коломба. — Ведь со дня смерти матушки я одна забочусь о вас, люблю вас, и я думала…
— Замолчи, Коломба! — властно сказал прево. — Я не так стар и не нуждаюсь в уходе, а ты уже в том возрасте, когда нужно устраивать жизнь.
— Бог мой! — снова вмешался в разговор граф. — Да соглашайтесь же, к чему столько церемоний, милочка! Не передать словами, как вы будете со мной счастливы! Клянусь, у вас найдутся завистницы. Я богат, черт возьми! И хочу, чтобы вы оказали мне честь. Вы будете приняты при дворе, и вашим бриллиантам позавидует если не королева, то сама госпожа д’Этамп.
Трудно сказать, какие чувства вызвали последние слова в сердце Коломбы, но на ее щечках вдруг вспыхнул румянец, и она ответила графу, несмотря на суровый, угрожающий взгляд прево:
— Я прошу батюшку, ваше сиятельство, дозволить мне подумать о вашем предложении.
— Это еще что такое?! — в ярости вскричал д’Эстур-виль. — Ни часа, ни минуты! Отныне ты невеста графа, запомни это хорошенько! Вы поженились бы нынче же вечером, если бы через час он не уезжал в свое Нормандское графство. Ты же знаешь, что моя воля — это приказ. Не рассуждать!.. Идем, д’Орбек, оставим жеманницу. Итак, отныне она твоя, друг мой, и ты объявишь ее своей невестой когда захочешь!.. Пойдем-ка осмотрим ваше будущее жилище!
Д’Орбек медлил, собираясь еще что-то сказать Коломбе, но прево взял его под руку и с недовольным ворчанием увлек за собой; поэтому графу пришлось ограничиться лишь поклоном, и, недобро усмехнувшись, он вышел вместе с мессиром Робером.
Не успели они выйти, как в другую дверь в покои вбежала Перрина. Она слышала раздраженный голос прево и поспешила прийти, догадываясь, что отец, как всегда, грубо обошелся с Коломбой. Дуэнья появилась вовремя и успела поддержать Коломбу, которая чуть не упала.
— О Господи, Господи! — воскликнула бедная девушка, закрывая лицо руками, словно боясь снова увидеть отвратительную физиономию д’Орбека, хотя его уже не было в комнате. — Господи, значит, все кончено! Прощайте, дивные мечты! Прощайте, сладостные надежды! Все пропало, погибло, и мне остается лишь одно — умереть!
Нечего и говорить, что эти слова, слабость и бледность Коломбы испугали Перрину, а испуг возбудил любопытство. Коломбе же хотелось облегчить душу, и она, заливаясь такими горючими слезами, каких еще никогда не проливала, поведала достойной воспитательнице обо всем, что произошло между отцом, графом д’Орбеком и ею.
Перрина согласилась, что жених не молод и не пригож, но она считала, что нет большей беды, чем остаться в девицах, поэтому стала доказывать Коломбе, что куда лучше выйти замуж за безобразного, зато богатого старика вельможу, чем быть старой девой. Все эти разглагольствования дуэньи до глубины души возмутили Коломбу, и она вернулась к себе в комнату, оставив в одиночестве Перрину, которая была наделена весьма живым воображением и уже мечтала о том, как из воспитательницы мадмуазель Коломбы она возвысится до звания дамы-компаньонки графини д’Орбек.
А в это время прево и граф осматривали Большой Йельский замок, как часом раньше осматривали его Перрина и Асканио.
Было бы забавно, если бы у стен были не только уши, но еще и глаза и язык и если бы они рассказывали всем проходящим о том, что видели и слышали.
Но стены молча смотрели на прево и казнохранителя, быть может, смеясь на свой, стенной лад; поэтому заговорил уже известный нам хранитель королевской казны.
— Право же, — рассуждал он, идя по двору от Малого к Большому Нельскому замку, — право же, наша крошка очень хороша. Такая жена мне и нужна, дружище д’Эстур-виль, — благоразумная, чистая, воспитанная. Отгремит первая гроза, и наступят погожие дни, поверьте мне. Все юные девицы мечтают о молодом, красивом и богатом муже — уж я-то их знаю. Господи Боже! У меня-то есть, по крайней мере, половина всех этих качеств!
Поговорив о невесте, он завел речь о будущих владениях, притом говорил и о девушке, и о приданом одинаковым тоном.
— Вот он, старинный Нельский замок! — воскликнул казнохранитель. — Покои отменные, благодарствую. Здесь нам будет чудесно — жене, мне и королевским сокровищам. Вот тут будут наши покои, вон там я буду держать казну, а тут — челядь. Однако ж все здесь изрядно пообветшало, но, потратившись на починку — причем мы уговорим расплатиться за все его величество, — мы тут отлично заживем. Кстати, д’Эстурвиль, а ты твердо уверен, что это имение сохранится за тобой? Ты должен сделать так, чтобы тебя ввели в права владения. Насколько мне помнится, король не жаловал тебя дарственной.
— Замка он мне не даровал, что верно, то верно! — с хохотом подтвердил прево. — Зато он позволил мне занять его, а это почти одно и то же.
— Ну, а если кто-нибудь сыграет с тобой злую шутку, добившись дарственной на замок?
— Э, сумасброду будет оказан плохой прием, ручаюсь, пусть только попробует предъявить свои права! Вы с госпожой д’Этамп поддержите меня, и я заставлю молодчика раскаяться в его притязаниях. Да что ты, я совершенно спокоен: Нельский замок принадлежит мне, и это так же верно, дружище, как то, что моя дочь Коломба — твоя невеста. Отправляйся же с Богом да возвращайся побыстрее.
В то время, когда прево произносил эти слова, в истинности которых ни он, ни его собеседник не сомневались, в воротах, ведущих из четырехугольного двора в сады Большого Нельского замка, в сопровождении садовника Рембо появилось третье действующее лицо — виконт де Мармань.
Виконт тоже считался претендентом на руку Коломбы, но претендентом-неудачником. Это был рыжеволосый, румяный повеса, самодовольный, дерзкий и болтливый; он кичился тем, что занимает должность королевского секретаря и благодаря этой должности имеет свободный доступ к его величеству вместе с борзыми, попугаями и обезьянами. Вот почему прево не ввели в заблуждение ни кажущаяся благосклонность, ни мнимое дружелюбие его величества по отношению к де Марманю — ведь этой благосклонностью и дружелюбием он был обязан, по слухам, лишь тому, что брался за любые поручения, не всегда даже и нравственные. Кроме того, виконт де Мармань уже давненько прокутил свои владения, и его благополучие зависело от щедрот Франциска I. А ведь щедроты эти в любую минуту могли иссякнуть, и мессир Робер д’Эстурвиль был не так легковерен, чтобы в столь важных случаях полагаться на прихоть короля, обладавшего весьма капризным характером. Он осторожно отклонил предложение виконта де Марманя, сказав ему по секрету, что дочь уже давно помолвлена с другим. После этого признания, объяснившего причину отказа, виконт де Мармань и мессир Робер с виду остались закадычными друзьями, хотя с того дня виконт возненавидел прево, а прево стал остерегаться виконта. Ведь, приветливо и мило улыбаясь, виконт не мог не таить злобу на человека, для которого темные дворцовые тайны и чужие души были открытой книгой. Всякий раз, когда появлялся виконт, такой приветливый и предупредительный, прево готовился услышать дурные вести, которые де Мармань сообщал ему обычно со слезами на глазах и с притворным сочувствием, растравляя его рану.
С графом же д’Орбеком виконт де Мармань почти прекратил отношения. Больше того, их взаимная неприязнь просто бросалась в глаза, что при дворе бывает редко. Дюрбек презирал де Марманя, ибо де Мармань был небогат и не мог достойно поддержать свое высокое положение. Де Мармань ненавидел д’Орбека, ибо д’Орбек был сказочно богат. Словом, оба терпеть не могли друг друга и всякий раз, сталкиваясь на узенькой дорожке, строили друг другу козни. Поэтому при встрече оба царедворца раскланивались с той язвительной и холодной улыбкой, какую видишь лишь в дворцовых приемных, — она означает: «Эх, не будь мы оба такими трусами, одного из нас уже давно не было бы на свете!»
Следует, однако, признать, ибо долг повествователя — говорить и о хорошем, и о дурном, что и на этот раз они ограничились лишь поклоном и улыбками; граф д’Орбек ни единым словом не обменялся с виконтом де Марманем и, сопровождаемый прево, торопливо вышел в ту дверь, в которую вошел его враг.
Поспешим же добавить, что, невзирая на взаимную ненависть, враги при случае тотчас же объединились бы, стремясь уничтожить третьего.
Итак, граф д’Орбек ушел, а прево остался наедине со своим «другом» виконтом де Марманем.
Прево приблизился к нему, изобразив на лице большую радость, а виконт его ждал, состроив кислую мину.
— Ну что же, любезный прево, — сказал виконт, первый нарушив молчание. — Вид у вас превеселый.
— А у вас, дорогой де Мармань, преунылый.
— Это потому, бедный мой д’Эстурвиль, что беды моих друзей меня печалят так же, как и мои собственные.
— Да, да, я знаю, какое у вас отзывчивое сердце, — ответил прево.
— А когда я увидел, что вы сияете от радости, равно как и ваш будущий зять граф д’Орбек, ибо его женитьба на вашей дочери уже ни для кого не тайна, и я поздравляю вас, любезный д’Эстурвиль…
— Да ведь я давно сказал вам, что Коломба просватана, любезный Мармань.
— Просто ума не приложу, как вы соглашаетесь на разлуку со своей очаровательной дочерью!
— Да я и не разлучаюсь с ней, — возразил мессир Робер. — Мой зять граф д’Орбек переправится через Сену со всей своей казной и поселится в Большом Нельском замке. Я же часы досуга буду проводить в Малом.
— Мой бедный друг! — проговорил Мармань, качая головой и прикидываясь глубоко озабоченным; он подхватил прево под руку и смахнул воображаемую слезу.
— Почему же «бедный»? — спросил мессир Робер. — Черт возьми, что еще вы собираетесь мне сообщить?
— Неужели я первый должен сообщить вам плохую весть?
— Какую? Да говорите же!
— Знаете, любезный прево, в нашей земной юдоли нужно быть философом. Существует старая поговорка, которую несчастный род человеческий должен был бы беспрестанно повторять, ибо в ней заключена вся человеческая мудрость…
— Ну, договаривайте же! Какая поговорка?
— Человек предполагает, любезный друг… человек предполагает, а Бог располагает.
— Что же предполагаю я, и как располагает Бог? Ну, говорите же, и делу конец!
— Вы предназначали древний Нельский замок зятю и дочери?
— Разумеется. И, я надеюсь, месяца через три они там поселятся.
— Заблуждаетесь, любезный прево, заблуждаетесь! Нельский замок уже не ваша собственность. Простите, что я причиняю вам такое огорчение, но я подумал, что будет лучше, если вы — а я знаю ваш вспыльчивый характер — узнаете эту новость из уст друга, который сообщит вам ее осторожно, нежели из уст негодяя, который, радуясь вашему несчастью, выложит вам все без околичностей. Увы, друг мой, Большой Нельский замок уже не ваш.
— Да кто же его у меня отнял?
— Его величество.
— Его величество?
— Самолично. Теперь вы хорошо понимаете, что это непоправимо.
— Когда же это произошло?
— Сегодня утром. Если бы меня не задержали дела в Лувре, я уведомил бы вас раньше.
— Вас ввели в обман, де Мармань. Это ложный слух, пущенный моими врагами, а вы, ничего толком не узнав, его разглашаете.
— Очень желал бы, чтобы так и было, но, к несчастью, мне никто ничего не говорил, я все слышал собственными ушами.
— Что вы слышали?
— Я слышал, как король самолично приказал отдать Большой Нельский замок другому.
— Кто же этот «другой»?
— Проходимец, некий золотых дел мастер, родом из Италии, имя которого, без сомнения, вам знакомо. Это Бенвенуто Челлини, интриган, явившийся из Флоренции два месяца назад. Неизвестно почему король от него без ума и нынче сам со всеми придворными посетил его во дворце кардинала Феррарского, где этот горе-художник устроил себе мастерскую.
— Скажите, виконт, вы присутствовали при том, как король пожаловал Большой Нельский замок этому проходимцу?
— При-сут-ство-вал, а как же! — отвечал Мармань, произнося слова по слогам и медленно, с наслаждением выговаривая их.
— Так, так, — молвил прево. — Что ж, буду поджидать проходимца. Пусть приходит за королевским даром.
— Как, вы намерены оказать сопротивление?
— Разумеется.
— Повелению короля?
— Повелению Бога, повелению черта — словом, всем, кто прикажет выгнать меня отсюда!
— Берегитесь, берегитесь, прево! — воскликнул виконт де Мармань. — Я уж не говорю о том, что вы обрекаете себя на немилость. Но помните: Бенвенуто Челлини страшнее, чем вы думаете.
— Да знаете ли вы, кто я, виконт?
— Прежде всего ему покровительствует сам король.
Правда, может быть, временно, но все же покровительствует.
— Да знаете ли вы, что я, парижский прево, представляю его величество в Шатле, что я восседаю под балдахином, в мантии с воротником, с саблей на боку, в шляпе с перьями и держу в руке голубой жезл!..
— Далее должен вам сказать, что этот проклятый итальянец бесстрашно вступает в борьбу как равный с принцами, кардиналами и папами.
— Да знаете ли вы, что я располагаю особой печатью, которая узаконивает подлинность актов!
— Говорят, этот проклятый забияка и убивает без разбора всех, кто чинит ему препятствия.
— Разве вам не известно, что в моем распоряжении днем и ночью находятся двадцать четыре стрелка?
— Говорят, он, сражаясь с отрядом в шестьдесят человек, убил своего недруга-ювелира.
— Вы забываете, что Нельский замок укреплен, что в стенах — бойницы, над дверями — машикули, да вдобавок благодаря городской крепости он с одной стороны неприступен.
— Уверяют, что Бенвенуто знает толк в осаде, как Баярд или Антонио де Лейра.
— Посмотрим.
— Я боюсь за вас…
— А я буду ждать.
— Позвольте, любезный друг, дать вам совет?
— Советуйте, только покороче!
— Не тягайтесь с противником, если он сильнее вас!
— Сильнее меня? Вы говорите о дрянном ремесленнике-итальянце? Виконт, вы испытываете мое терпение!
— Клянусь честью, смотрите, как бы вам не раскаяться! Предупреждаю вас, ибо у меня есть на то веские основания.
— Виконт, вы меня бесите!
— Подумайте, на его стороне — король.
— Что ж, а на моей — госпожа д’Этамп!
— Как бы его величество не разгневался за ослушание.
— Я уже не раз поступал так, сударь, и с успехом.
— Да, знаю, в деле о взимании пошлин за проезд через Мантский мост. Но…
— Что «но»?..
— Видите ли, рискуешь не многим и порой даже ничем не рискуешь, идя наперекор слабому и доброму королю, зато всем рискуешь, когда вступаешь в борьбу с таким сильным и страшным человеком, как Бенвенуто Челлини.
— Черт возьми! Виконт, вы сведете меня с ума!
— Напротив, я хочу вас надоумить.
— Довольно, виконт, довольно! Каков негодяй! Клянусь, он мне дорого заплатит за те приятные минуты, которые я провел при вашем дружеском участии!
— Дай-то Бог, господин прево, дай-то Бог!
— Довольно, довольно! Вы мне все сказали?
— Да, да, как будто все, — ответил виконт, словно стараясь припомнить, нет ли еще новостей под стать первой.
— Прощайте же! — воскликнул прево.
— Прощайте, бедный друг.
— Прощайте!
— Я все же вас предупредил.
— Прощайте!
— Мне не в чем будет себя упрекнуть — вот что меня утешает!
— Прощайте, прощайте!
— Желаю удачи! Но должен сказать, что мое пожелание вряд ли осуществится.
— Прощайте, прощайте, прощайте!
— Прощайте!
И де Мармань с сокрушенным видом, тяжело вздыхая, пожал руку прево, как бы прощаясь с ним навеки, и удалился, воздевая руки к небу.
Прево проводил виконта и сам закрыл за ним входную дверь.
Понятно, что после такой дружеской беседы мессир д’Эс-турвиль был вне себя от ярости, желчь в нем так и кипела. Ему хотелось на ком-нибудь сорвать злобу, и вдруг он вспомнил о молодом человеке, который выходил из Большого Нельского замка в тот момент, когда они с графом д’Ор-беком туда входили. Г-н д’Эстурвиль властным жестом подозвал оказавшегося неподалеку Рембо и спросил, что ему известно о незнакомце. Садовник отвечал, что молодой человек, о котором спрашивает хозяин, явился от имени короля и пожелал осмотреть Большой Нельский замок; он же, Рембо, побоялся взять на себя такое важное дело и провел пришельца к г-же Перрине, а домоправительница весьма любезно сама ему все показала.
Прево бегом бросился в Малый Нельский замок, чтобы потребовать объяснения у достойной дуэньи, но, как назло, она недавно ушла закупить на неделю провизии.
Дома была одна Коломба, но прево не допускал и мысли, что она могла видеться с незнакомцем после строжайшего наказа, данного Перрине на случай появления красивых молодых людей, поэтому дочери он не сказал ни слова.
Дела службы призывали господина д’Эстурвиля в Шатле, и, пригрозив Рембо прогнать его за ослушание, он приказал никого не впускать ни в Большой, ни в Малый Нельский замок, от чьего бы имени ни являлись посланцы, в особенности же презренного проходимца, который уже осматривал замок.
Поэтому, коща на следующее утро по приглашению Перрины явился Асканио с драгоценностями, Рембо открыл лишь слуховое оконце и через решетку сказал, что вход в Нельский замок запрещен для всех, особенно же для него.
Асканио, разумеется, пришел в отчаяние; но нужно сознаться, что он и не подумал обвинить Коломбу за такой нежданный прием: накануне девушка только взглянула на него, обронила всего одну фразу, но в ее взгляде было столько робкой любви, а в тоне — столько нежности, что со вчерашнего вечера Асканио все время казалось, будто в душе его звучит ангельское пение. Юноша догадался, что мессир Робер д’Эстурвиль заметил его и отдал строгий приказ, жертвой которого он и стал.