VIII. ПОДГОТОВКА К НАПАДЕНИЮ И ОБОРОНЕ
После того как Асканио вернулся во дворец и дал Бенвенуто отчет о своем походе, вернее, обо всем, что касалось топографии Нельского замка, Челлини, видя, что помещение подходит ему во всех отношениях, тотчас же отправился к королевскому секретарю сеньору де Нефвилю, чтобы испросить у него дарственную от имени короля.
Сеньор де Нефвиль попросил его подождать до утра, чтобы удостовериться, соответствуют ли действительности притязания мессира Бенвенуто; и хотя ваятель почел за дерзость, что ему не поверили на слово, но понял законность этой просьбы и подчинился необходимости, однако решил не давать сеньору Нефвилю никакой отсрочки.
Поэтому на следующее утро Челлини явился к королевскому секретарю в назначенный срок, минута в минуту. Его тотчас же приняли, и он счел это хорошим предзнаменованием.
— Ну как, месье, — спросил Бенвенуто, — правду вам сказал итальянец или оказался лгуном?
— Истинную правду, любезный друг!
— Отрадно слышать.
— Король приказал мне вручить вам дарственную.
— Премного благодарен.
— Однако же… — нерешительным тоном продолжал секретарь по делам финансов.
— Ну что еще, говорите!
— Однако же, если вы разрешите дать вам добрый совет…
— Добрый совет, черт возьми! Ведь это редкостная штука, господин секретарь! Прошу, прошу…
— Так вот: поищите для своей мастерской другое помещение вместо Большого Нельского замка.
— Вот оно что! — заметил Бенвенуто, усмехаясь. — По-вашему, он мне не подходит?
— Напротив.
— Так в чем же дело?
— Дело в том, что замок принадлежит весьма высокопоставленному лицу, и борьба с ним не пройдет для вас безнаказанно.
— Я слуга благороднейшего короля Франции, — отвечал Челлини, — и никогда не уступлю, ибо буду действовать от его имени!
— Да, но в нашей стране, господин Бенвенуто, каждый вельможа — король в своих владениях, и, пытаясь изгнать прево из замка, который он занимает, вы ставите под угрозу свою жизнь.
— Рано или поздно, а умирать придется, — наставительно отвечал Челлини.
— Итак, вы решили…
— …покончить с дьяволом, прежде чем дьявол покончит со мной. Положитесь на меня, господин секретарь, а господин прево пусть поостережется противиться воле короля, особенно же, если выполнять ее поручено Бенвенуто Челлини.
После этих слов сеньор де Нефвиль сразу прекратил душеспасительные разговоры, но сослался на всякого рода формальности, которые якобы нужно выполнить, прежде чем вручить дарственную. Однако Бенвенуто преспокойно уселся, заявив, что не тронется с места, пока не получит дарственную; а если придется здесь переночевать, то он так и сделает, ибо заранее предупредил домашних, что, может быть, не вернется до утра.
Видя все это, сеньор де Нефвиль смирился, и хоть и опасался осложнений, но вручил Бенвенуто Челлини дарственную, решив предуведомить мессира Робера д’Эстурвиля о том, что вынужден был так поступить — отчасти по воле короля, а отчасти по требованию ювелира.
А Бенвенуто Челлини вернулся домой, никому не говоря ни слова о своем поступке, запер дарственную в шкаф, где хранил драгоценные камни, и спокойно принялся за работу.
Новость, переданная секретарем короля по делам финансов Роберу д’Эстурвилю, подтверждала, что виконт де Мармань был прав и Бенвенуто действительно задумал любой ценой завладеть Нельским замком. Прево решил быть начеку. Он созвал всю свою охрану — двадцать четыре стражника, расставил часовых на крепостных стенах и отлучался в Шатле только по неотложным делам.
Между тем время шло, а Челлини по-прежнему спокойна работал и не предпринимал наступления. Но прево был убежден, что это кажущееся спокойствие — лишь хитрость, что враг ждет, когда он ослабит надзор, и постарается захватить замок врасплох. Поэтому мессир Робер все время приглядывался, прислушивался, жил в напряжении, пребывая в самом воинственном расположении духа, и это состояние не то мира, не то войны, лихорадка ожидания, душевная тревога угрожали, затянувшись, довести его до сумасшествия, как и кастеляна замка Сент-Анж. Прево не ел, не спал и худел на глазах.
Иногда он вдруг выхватывал шпагу и, размахивая ею и наступая на стену, вопил:
— Пусть явится! Пусть только явится этот мошенник — я жду его!
А Бенвенуто все не появлялся. Порой мессир Робер успокаивался, убеждая себя, что ваятель лучше владеет языком, чем шпагой, и никогда не посмеет осуществить свое гнусное намерение. В одну из таких минут Коломба, выйдя случайно из своей комнаты, увидела приготовления к схватке и спросила отца, что это означает.
— Собираюсь наказать одного шалопая, вот и все, — отвечал прево.
Наказывать г-ну прево полагалось по службе, поэтому Коломба даже не спросила, кто же этот шалопай, для которого велись такие приготовления, — она так была занята своими мыслями, что удовольствовалась этим объяснением.
И действительно, недавнее решение мессира Робера внесло глубокие и печальные изменения в жизнь его дочери. До сих пор она жила безмятежно, скромно, уединенно. Тихо и беззаботно проводила она дни, спокойно спала по ночам. А теперь ее жизнь можно было сравнить с озерцом, взбаламученным бурей.
О, как сожалела девушка о той поре неведения и спокойствия, когда она довольствовалась дружбой с грубоватой, но заботливой Перриной и была почти счастлива, о той поре, когда она надеялась и верила, когда она уповала на будущее, как уповают на друга, и, наконец, о той поре дочерней доверчивости, когда она полагалась на чувства отца! Увы! Будущее стало настоящим: появился граф д’Орбек, который ей так противен; за любовью отца скрывалось честолюбие. Ну почему она родилась единственной наследницей богатого вельможи, а не дочкой какого-нибудь скромного обывателя из предместья, который о ней заботился и лелеял бы ее? Ведь тогда она могла бы встречаться с молодым художником, взволнованные речи которого ее пленили, с красавцем Асканио, взгляд которого сулил столько счастья, столько любви…
Но, когда учащенное биение сердца и румянец, заливавший щеки, предупреждали Коломбу, что образ чужеземца уже давно занимает ее мысли, она всякий раз с твердостью обещала себе изгнать сладостные грезы, и это ей удавалось, ибо она понимала, как безотрадна действительность. Впрочем, с той поры, как отец объявил Коломбе о своем решении выдать ее замуж, она строго-настрого запретила Перрине принимать Асканио, под каким бы предлогом он ни явился, пригрозив в противном случае все рассказать отцу. И дуэнья из боязни, что ее обвинят в сговоре с Асканио, умолчала о дерзких планах его учителя, поэтому бедная Коломба вообразила, что она защищена от всяких случайностей.
Однако не следует думать, что кроткая девушка решила принести себя в жертву и покориться отцовской воле. Нет, все ее существо восстало при мысли о браке с человеком, которого она возненавидела бы, если бы ей ведомо было чувство ненависти. Итак, в прекрасной головке Коломбы теснилось множество мыслей, совершенно чуждых ей прежде, мятежных, негодующих мыслей, которые она считала чуть ли не преступными и за которые на коленях вымаливала прощения у Господа Бога. Порой она даже думала пойти к Франциску I, броситься к его ногам. Но до нее дошли слухи, которые передавались шепотом, о том, что при обстоятельствах еще более ужасных такая же мысль осенила Диану де Пуатье и что за свой поступок она поплатилась честью. Г-жа д’Этамп могла бы оказать покровительство Коломбе, спасти ее, если бы захотела. Но захочет ли она? Не усмехнется ли в ответ на жалобы девушки? Такую презрительную усмешку она уже видела на губах своего отца, когда умоляла его не разлучать ее с ним, и эта усмешка причинила девушке много душевных страданий.
Коломба сто раз на дню преклоняла колени, творя молитву и заклиная Всевышнего помочь ей, послать избавление в эти три месяца, оставшиеся до бракосочетания с ненавистным женихом; а если уж это невозможно, — позволить ей соединиться с матерью.
Что же касается Асканио, то в его жизни было не меньше тревог, чем в жизни той, кого он любил. Много раз с тех пор, как Рембо заявил, что двери Йельского замка для него закрыты, он по утрам, когда еще никто не вставал, или по вечерам, когда все уже спали, бродил вокруг высоких стен, отделявших его от счастья всей жизни. Но ни разу ни явно, ни украдкой он не пытался проникнуть в запретный сад. В нем еще жило чистое, юношеское уважение к женщине, которое охраняет возлюбленную даже от самой любви.
Но это не мешало Асканио, чеканя на золоте узор, вставляя в оправу жемчуга и алмазы, предаваться безумным мечтам, не говоря уж о грезах в часы утренних и вечерних прогулок, о тревожных ночных сновидениях. В помыслах он чаще всего устремлялся к тому странному, а теперь желанному дню, когда Бенвенуто станет хозяином Нельского замка, ибо Асканио хорошо знал своего учителя и видел, что внешнее спокойствие Челлини было спокойствием вулкана перед извержением.
И вот извержение началось: Челлини решил захватить замок в следующее воскресенье и объявил об этом. Асканио не сомневался, что в следующее воскресенье Челлини осуществит свой план.
Но этот план — о чем он мог судить, обойдя вокруг Йельского замка, — нельзя осуществить беспрепятственно, ибо на стенах и днем и ночью стоят часовые. Асканио заметил в замке все признаки подготовки к обороне. Итак, если пойти на приступ, осажденные будут защищаться; очевидно, крепость и не собирается сдаваться — значит, придется брать ее штурмом.
Одним словом, в этот решительный час Асканио должен вести себя по-рыцарски. Начнется сражение, они ворвутся в замок через брешь… может быть, вспыхнет пожар… Ах, только бы случилось нечто подобное! И лучше всего — пожар. Пожар разгорается, жизнь Коломбы в опасности. И вот он, Асканио, взбирается по шатким ступеням, перепрыгивает через горящие бревна, перелезает через объятые пламенем стены; он слышит ее голос, взывающий о помощи, и добирается до нее, поднимает умирающую, почти потерявшую сознание девушку, проносит сквозь море огня, прижимая к своей груди, чувствуя, как ее сердце бьется рядом с его сердцем. А потом, преодолевая все опасности, все препятствия, он кладет Коломбу к ногам обезумевшего от горя отца, и прево, чтобы вознаградить спасителя за мужество, отдает ему дочь. Или же, перебегая по шаткому мостику, под которым полыхает пламя, Асканио вдруг оступается, и они вместе умирают, соединив свои сердца в последнем дыхании, в первом и последнем поцелуе… Даже такой страшный конец не мог ужаснуть человека, потерявшего всякую надежду, как потерял ее Асканио; ибо после величайшей радости жить друг для друга наивысшее счастье — умереть вместе.
Как видит читатель, все наши герои дни и ночи проводили в треволнениях, кроме Бенвенуто Челлини, который, казалось, совсем забыл о дерзких планах осады Нельского замка, и кроме Скоццоне, которая о них не знала.
Итак, неделя прошла в тревогах, которые мы уже описали, и Бенвенуто Челлини, добросовестно проработав все семь дней недели и почти закончив глиняную модель Юпитера, в субботу около пяти часов вечера надел кольчугу, поверх нее камзол, позвал Асканио и, велев юноше проводить его, направился по дороге к Нельскому замку. Подойдя к подножию стены, он обошел замок, отыскивая уязвимые места и обдумывая план осады.
Штурмовать замок будет нелегко, о чем и говорил прево своему «другу» де Марманю и о чем сообщил Асканио своему учителю, да, впрочем, Челлини и сам это видел. В Нельском замке были бойницы и машикули; двойная стена огибала его со стороны берега, рвы окружали со стороны Пре-о-Клер. Это был один из тех прочных и внушительных замков-исполинов, которые могли отлично защищаться, если только крепко-накрепко заперты ворота, и отбрасывать без посторонней помощи воровские и разбойничьи ватаги, как говорилось в те времена, а в случае надобности — даже ратников короля. Впрочем, в ту любопытную эпоху частенько приходилось самим быть и полицией, и стражей.
Окончив осмотр по всем правилам древней и современной стратегии и решив, что сперва следует потребовать сдачи крепости, а уж потом приступать к осаде, Бенвенуто постучался в ту самую дверь, через которую однажды вошел в замок Асканио. Как и тогда, на стук сейчас же открылось оконце; но на этот раз вместо мирного садовника перед пришельцами предстал вооруженный страж.
— Что вам нужно? — спросил он незнакомца, стучавшего в дверь Нельского замка.
— Вступить во владение замком, ибо дарственная на него пожалована мне, Бенвенуто Челлини, — ответил ваятель.
— Что ж, подождите, — отвечал честный воин и поспешил, как ему было приказано, предупредить мессира д’Эс-турвиля.
Он тотчас же вернулся в сопровождении прево, окруженного телохранителями, но г-н д’Эстурвиль притаился и стал подслушивать, чтобы самому судить о серьезности положения.
— Мы не понимаем, чего вы от нас хотите, — сказал стражник.
— В таком случае, — промолвил Бенвенуто, — вручите дарственную мессиру прево; это заверенная копия.
И он подал грамоту в оконце.
Стражник снова исчез; но на этот раз ему стоило лишь протянуть руку, чтобы передать прево копию дарственной, а потому оконце тотчас же снова отворилось.
— Вот ответ, — проговорил стражник, просунув в оконце, изорванную в клочки грамоту.
— Отлично, — хладнокровно произнес Челлини. — До свидания.
Он был в восторге от того, как внимательно Асканио осмотрел крепость, от разумных замечаний, сделанных молодым человеком по поводу предстоящего смелого предприятия, и, вернувшись в мастерскую, сказал, что его ученик мог бы стать великим полководцем, если бы ему не суждено было стать еще более великим художником, а в глазах Челлини это было куда выше.
На следующее утро восход солнца был великолепен; накануне Бенвенуто попросил своих помощников явиться в мастерскую. И, хотя дело было в воскресенье, собрались все до единого.
— Дети мои, — обратился к ним учитель, — я нанял вас, дабы вы трудились над созданием золотых и серебряных изделий, а не для ратных дел — это ясно. Но вот уже два месяца мы работаем вместе и хорошо узнали друг друга, поэтому в случае необходимости я могу рассчитывать на вас, так же как вы можете всегда и во всем рассчитывать на меня. Вы знаете, о чем идет речь. Мы работаем здесь без воздуха и света, руки у нас связаны, даже ковать в полную силу мы не можем. И вот король — вы все были свидетелями этого — соблаговолил пожаловать мне более просторное и удобное помещение. Но у него нет времени заниматься всякими пустяками, и он велел мне самому о себе позаботиться. Ну а кое-кто не желает предоставить мне помещение, столь великодушно дарованное королем; значит, нужно взять замок силой. Парижский прево не отдаст замка вопреки повелению его величества — должно быть, так принято в этой стране, — но он, очевидно, не знает, с кем имеет дело. Когда мне отказывают — я требую; когда сопротивляются — побеждаю. Хотите помочь мне? Не скрою — дело опасное: придется дать сражение, пойти на штурм крепости. Предстоят и другие не совсем безобидные развлечения. Нам нечего бояться ни полиции, ни сторожевой охраны — у нас есть дарственная его величества. Вероятно, будут и убитые, дети мои. Так что пусть тот, кто хочет сидеть дома, не стесняется. Я призываю лишь людей отважных. Если вы оставите меня с Паголо и Асканио, не тревожтесь. Не знаю, как я поступлю, но знаю, что решение мое неизменно. Зато, клянусь кровью Христовой, если вы будете мне преданы душой и телом — а я на это надеюсь, — пусть трепещет прево в своей резиденции! А теперь, когда вы обо всем осведомлены в подробностях, говорите: пойдете за мной?
Раздался единодушный возглас:
— Пойдем, учитель, пойдем всюду, куда вам угодно!
— Молодцы, дети мои! Ведь вы любите позабавиться… Гром и молния! Повеселимся знатно! — воскликнул Бенвенуто, чувствуя, что он наконец в своей стихии. — А то я совсем закис. Вперед, вперед, смелее, шпаги наголо! Слава Богу, немало хороших ударов нанесем, немало отобьем! Видите ли, милые мои, видите ли, храбрые мои друзья, нужно быть во всеоружии, нужно условиться о едином плане, нужно подготовить нападение — придется вам поупражняться в фехтовании, и да здравствует веселье! Все отдаю в ваше распоряжение — и наступательное оружие, и оборонительное, а то, что висит на стенах, не в счет. Пусть каждый выбирает себе, что ему приглянется. Эх, как бы нам пригодилась добрая кулеврина! Ну да что поделаешь! Зато вот вам взамен всякая мелочь: аркебузы, мушкеты, пики, кинжалы и шпаги, а вот вам еще и кольчуги, шлемы и панцири… И живей, живей принарядимся к балу, а прево пусть платит за музыку!
— Ура! — закричал весь отряд.
Любо было видеть, какое оживление царит в мастерской, какая там суматоха; все было перевернуто вверх дном.
Воодушевление, воинственный пыл Бенвенуто веселили сердца, оживляли лица. Его помощники примеряли кольчуги, размахивали шпагами, выхватывали из ножен кинжалы, хохотали, пели… Можно было подумать, что все готовятся к маскараду или празднику. Бенвенуто всюду поспевал: одному показывал, как нужно наносить удар, другому помогал закрепить портупею; он чувствовал, что горячая кровь свободно и вольно течет по его жилам, как будто он вновь зажил настоящей жизнью.
Подмастерья веселились, шутили над своим воинственным видом и над своим неумелым обращением с доспехами.
— Учитель, взгляните-ка! — кричал один. — Взгляните, как Симон-Левша надевает шпагу!.. Да справа же надевай! Справа!
— А как Жан держит алебарду! — отвечал Симон. — Он будет так держать посох, когда станет епископом.
— А Паголо! Паголо надевает двойную кольчугу! — кричал Жан.
— Что же тут такого? — возражал Паголо. — Глядите, германец Герман одет совсем как рыцарь времен императора Барбароссы.
И действительно, тот, кого сейчас назвали германцем, что было излишне, ибо имя Герман по своему немецкому звучанию указывало, что тот, кто его носит, принадлежит к выходцам из Священной Империи, — повторяем, Герман был с ног до головы закован в латы и напоминал одну из тех исполинских статуй, которые в ту прекрасную эпоху расцвета искусства украшали гробницы. Хотя сила храброго малого, родившегося по ту сторону Рейна, вошла у подмастерьев в поговорку, Бенвенуто заметил ему, что, пожалуй, в таком панцире он не повернется и силы у него не прибавится, а, скорее, убавится. Но Герман вместо ответа с такой легкостью вскочил на верстак, будто был одет в бархат, и, сняв с крюка огромный молот, повертел им над головой, а потом ударил три раза по наковальне, да так, что при каждом могучем ударе наковальня на дюйм уходила в землю. После такого убедительного ответа Челлини почтительно поклонился в знак того, что он вполне доволен.
Асканио надел военные доспехи молча, в стороне от других; юноша с тревогой думал о последствиях дерзкого предприятия. А вдруг Коломба не простит ему, что он участник нападения на ее отца? И, быть может, поселившись вблизи от нее, он станет чужд ее сердцу, тем более если прево будет убит или изувечен в бою.
Скоццоне же все это и развлекало, и тревожило: она то смеялась, то плакала. Всякие перемены и борьба были ей по вкусу, но кровавая схватка и ранения пугали. Глядя на приготовления к бою, резвушка Скоццоне прыгала от радости, но при мыслях о последствиях боя Скоццоне-женщина трепетала от страха.
Бенвенуто наконец заметил, что она смеется сквозь слезы, подошел к ней и сказал:
— Скоццоне, ты остаешься дома с Рупертой. Приготовь корпию для раненых и вкусный обед для здоровых.
— Это еще что такое! — воскликнула Скоццоне. — От вас я ни на шаг! С вами я не оробею перед прево и всеми его присными, а здесь, вдвоем с Рупертой, умру от тревоги и страха…
— Ну нет, я ни за что не возьму тебя с собой, — отвечал Бенвенуто, — а то буду тревожиться, как бы с тобой чего не случилось. Ты будешь ждать нашего возвращения и молить Господа Бога за нас, дорогая крошка.
— Послушайте, Бенвенуто! — возразила Скоццоне — очевидно, ее осенила удачная мысль. — Сами понимаете, я не могу смириться с тем, что буду сидеть здесь сложа руки, а вас там ранят… еще, пожалуй, убьют. Но, право, все можно уладить: не стану я молиться Богу в мастерской, а пойду в церковь, поближе к месту сражения. Там я буду в безопасности и тотчас же узнаю о победе или поражении.
— Пусть будет по-твоему, — ответил Бенвенуто. — Дай мы, разумеется, не вступим в смертельную схватку, пока не отстоим, как подобает, обедню. Итак, решено: отправляемся в церковь августинцев — она неподалеку от Нельского замка, — в ней, милочка, ты и останешься.
На том и порешили, и, закончив приготовления, все выпили по глотку доброго бургундского вина. Вместе с оружием прихватили молоты, щипцы, веревочные лестницы, веревки и отправились не в боевом порядке, а попарно и на довольно далеком расстоянии друг от друга, чтобы не привлекать к себе внимания. Такие нападения в те времена случались не реже, чем в наши дни мятежи или смены министров, но, по правде говоря, и в те времена никто так обычно не развлекался по воскресеньям, да еще в полдень, и, чтобы решиться на такую затею, нужно было обладать отвагой Бенвенуто Челлини, которого, впрочем, поддерживало сознание своей правоты.
Итак, наши герои гуськом вошли в церковь Августинцев и, сложив оружие и инструменты у пономаря, друга Симо-на-Левши, благоговейно прослушали раннюю обедню, моля Господа Бога смилостивиться и ниспослать им силы, чтобы уничтожить побольше стражников.
Однако надо сознаться, что, несмотря на всю серьезность положения, несмотря на свою набожность и важность той молитвы, с которой он собирался обратиться к Всевышнему, Бенвенуто, войдя в церковь, обнаружил признаки поразительной рассеянности. Случилось это потому, что чуть позади, у противоположной стены храма, склонилась над расписным молитвенником девушка с таким обворожительным личиком, что могла привлечь внимание не только скульптора, но даже святого. И сейчас художник невольно мешал верующему. Доброму нашему Челлини хотелось поделиться с кем-нибудь своим восхищением, а так как Катрин, находившаяся слева от него, вряд ли отнеслась бы благосклонно к восторгам маэстро Бенвенуто, то он повернулся вправо, к Асканио, и указал ему на прекрасную девичью головку. Но взор Асканио и без того был устремлен на девушку: юноша не сводил с нее глаз с той минуты, как вошел в храм. Увидев, что Асканио так же поглощен созерцанием, как и он сам, Бенвенуто подтолкнул его локтем.
— Да-да, — произнес Асканио, — это Коломба. Как она прекрасна, не правда ли, учитель?
Действительно, это была Коломба. Прево, не опасавшийся нападения среди бела дня, разрешил ей, хотя и не без колебания, пойти помолиться в церковь августинцев. Правда, Коломбе пришлось долго упрашивать отца — ведь она находила утешение лишь в молитве. Рядом с ней была Перрина.
— А кто она такая? — полюбопытствовал Бенвенуто.
— Ах да, правда, вы же ее не знаете! Коломба — дочь самого прево, мессира Робера д’Эстурвиля. Как она прекрасна, не правда ли? — воскликнул Асканио снова.
— Да нет же, — возразил Бенвенуто, — нет, это не Коломба. Посмотри, Асканио, ведь это Геба, богиня юности Геба, которую заказал мне король. Геба, о которой я мечтал, умоляя Господа Бога ниспослать мне ее! И вот она сошла сюда по моей просьбе…
И, не замечая, как нелепо представлять себе Гебу с молитвенником в руках, возносящуюся душой к Иисусу, Бенвенуто продолжал восхвалять ее красоту, творя молитву и одновременно обдумывая план нападения на замок. В его душе боролись ваятель, католик и стратег.
— «Отче наш, иже еси на небесах…» Да взгляни же, Асканио, какой пленительный, какой тонкий профиль! «Да святится имя твое, да приидет царствие твое…» Как очаровательна линия ее стана! «Хлеб наш насущный даждь нам днесь…» Так ты говоришь, что это прелестное создание — дочка прево, негодяя, которого я собираюсь уничтожить собственными руками? «И остави нам долги наши, как мы оставляем должникам нашим…» Я готов поджечь замок!
Аминь! — И Бенвенуто перекрестился, не сомневаясь, что прочел воскресную молитву с должным благоговением.
Обедня закончилась. Человеку с иным характером, живущему в иную эпоху, поступки Челлини, пожалуй, показались бы святотатством, однако они были совершенно естественны для такого непосредственного человека, каким был художник, и для той эпохи, когда Клеман Маро переложил на любовные стихи семь покаянных псалмов.
После возгласа «Ite missa est» Бенвенуто и Катрин пожали друг другу руки. Челлини и Асканио, не сводя глаз с Коломбы, которая так и не подняла взора от молитвенника, пошли в сопровождении своих спутников окропить себя святой водой. Затем все вышли поодиночке и снова соединились в безлюдном тупике, примерно на полдороге между церковью и Йельским замком.
Катрин, как было условлено, осталась на позднюю обедню, что сделали также и Коломба с Перриной. Обе они пришли спозаранку и, прослушав раннюю обедню, ждали праздничную службу; ни та, ни другая не подозревали, что Бенвенуто и его ученики намереваются отрезать им дорогу в дом, который они так неосторожно покинули.