Адам Бид

by Элиот Джордж

LIII.

ПОЖИНКИ.

Въ среду, около шести часовъ вечеру, возвращаясь домой, Адамъ видѣлъ издали, какъ послѣдній возъ ячменя въѣзжалъ въ ворота Большой Фермы, и слышалъ, какъ пѣли "Пѣсню жатвы". Мелодичный напѣвъ то подымался, то опускался, точно волна; смягченные разстояніемъ и постепенно замирая по мѣрѣ того, какъ Адамъ подвигался впередъ, эти звуки все еще долетали до него, когда онъ уже дошелъ до изъ у ручья. Солнце садилось, заливая багровымъ свѣтомъ склоны Бинтонскихъ холмовъ и превращая овецъ въ блестящія бѣлыя точки, искрилось и сверкало въ окнахъ коттеджа лучше всякихъ алмазовъ. Этого было довольно, чтобы преисполнить благоговѣйнымъ восторгомъ душу Адама; онъ почувствовалъ себя въ великомъ храмѣ природы, и далекое пѣніе звучало въ его ушахъ священнымъ гимномъ.

"Удивительно, какъ проникаетъ въ душу это пѣніе", подумалъ онъ, "и сколько въ немъ грустнаго,-- почти какъ въ похоронномъ звонѣ, хотя оно говоритъ о самой радостной порѣ года для большинства людей. Должно быть вообще мысль о концѣ тяжела человѣку; тяжело думать, что что-нибудь ушло изъ твоей жизни, вычеркнуто изъ нея навсегда; на днѣ каждой человѣческой радости лежитъ горечь разлуки. Вотъ хоть-бы мое чувство къ Динѣ. Я никогда не понялъ-бы, что значитъ ея любовь для меня, еслибы то, что я считалъ величайшимъ для себя благополучіемъ, не было вырвано изъ моей жизни, заставивъ меня жаждать утѣшенія и болѣе полнаго, лучшаго счастья".

Адамъ разсчитывалъ вечеромъ увидѣться съ Диной и выпросить у нея позволеніе проводить ее до Окбурна. Ему хотѣлось добиться, чтобы она назначила время, когда онъ можетъ пріѣхать въ Сноуфильдъ узнать, долженъ-ли онъ отказаться и отъ этой своей послѣдней, лучшей надежды на счастье, какъ уже отказался отъ другихъ. Дома у него оказалась кое-какая работа; затѣмъ надо было переодѣться, такъ-что пробило семь часовъ, когда онъ вышелъ изъ дому, и было очень сомнительно, поспѣетъ-ли онъ на ферму, даже шагая самымъ скорымъ своимъ шагомъ, хотя-бы только къ ростбифу, который подавался послѣ плумъ-пуддинга, ибо относительно часовъ трапезы мистрисъ Пойзеръ была весьма пунктуальна.

Громко стучали ножи и звенѣли жестяныя тарелки и кружки, когда Адамъ входилъ въ кухню; но разговоровъ совсѣмъ не было слышно: уничтоженіе превосходнаго ростбифа, да притомъ еще на даровщину, было слишкомъ серьезнымъ занятіемъ для этихъ честныхъ тружениковъ, чтобы что-либо постороннее могло отвлечь отъ него ихъ вниманіе даже въ томъ случаѣ, еслибы у нихъ было что сообщить другъ другу,-- а этого не было,-- и мистеръ Пойзеръ во главѣ стола былъ слишкомъ занятъ разрѣзываніемъ жаркого, чтобы принять участіе въ болтовнѣ своихъ сосѣдей -- Бартля Масси и Крега.

-- Сюда, Адамъ,-- сказала мистрисъ Пойзеръ, которая въ эту минуту встала взглянуть, хорошо-ли прислуживаютъ за столомъ Нанси и Молли; вотъ вамъ мѣстечко между мистеромъ Масси и мальчиками. Какъ жаль, что вы опоздали и не видѣли пуднига, когда онъ былъ еще цѣлый.

Адамъ съ тревогой искалъ глазами четвертой женской фигуры, но за столомъ Дины не было. Чувство, близкое къ страху, удерживало его спросить о ней; къ тому-же вниманіе его было отвлечено обращенными къ нему привѣтствіями, и такимъ образомъ у него оставалась надежда, что Дина, можетъ быть, еще дома, но, вѣроятно, не расположена принять участіе въ праздникѣ, который пришелся наканунѣ ея отъѣзда.

Пріятно было взглянуть на этотъ длинный столъ съ возсѣдавшей во главѣ его дородной фигурой круглолицаго, сіявшаго добродушіемъ Мартина Пойзера. Съ верхняго конца стола, гдѣ онъ сидѣлъ, онъ раздавалъ своимъ слугамъ порціи душистаго, сочнаго ростбифа, еле поспѣвая накладывать то и дѣло возвращавшіяся къ нему за новымъ подкрѣпленіемъ пустыя тарелки. Въ этотъ вечеръ Мартинъ, всегда отличавшійся прекраснымъ аппетитомъ, забылъ даже доѣсть свою собственную порцію, такъ пріятно ему было смотрѣть, въ промежутокъ между главнымъ его занятіемъ -- разрѣзываніемъ ростбифа, какъ наслаждаются своимъ ужиномъ другіе. Вѣдь все это были люди, которые круглый годъ, кромѣ святокъ и воскресныхъ дней, съѣдали свой холодный обѣдъ на лету, между дѣломъ, гдѣ-нибудь подъ плетнемъ, и запивали его домашнимъ пивомъ прямо изъ горлышка бутылки -- безъ сомнѣнія, съ большимъ удовольствіемъ, но не съ большимъ удобствомъ, запрокинувъ голову назадъ, скорѣе на подобіе утокъ, чѣмъ разумныхъ двуногихъ, какими они были. Мартинъ Пойзеръ лучше всякаго другого понималъ, какъ должны были наслаждаться такіе люди горячимъ ростбифомъ и только-что нацѣженнымъ пѣнистымъ пивомъ. Скрививъ голову на бокъ и крѣпко сжавъ губы, онъ подтолкнулъ локтемъ Бартля Масси, чтобы обратить его вниманіе на "дурачка" Тома Толера въ ту минуту, когда тотъ принималъ вторую, верхомъ наложенную тарелку съ жаркимъ. Блаженная улыбка разлилась но лицу Тома, когда тарелку поставили передъ нимъ, между его ножомъ и вилкой, которые онъ держалъ наготовѣ, приподнятыми вверхъ, какъ свѣчи на стѣнахъ. Но восторгъ его былъ слишкомъ полонъ, чтобы выразиться одною улыбкой: въ тотъ-же мигъ съ губъ его сорвалось протяжное: "Ого-го!", послѣ чего онъ мгновенно впалъ въ состояніе невозмутимой серьезности, а его ножъ и пилка жадно вонзились въ добычу. Тучное тѣло Мартина Пойзера заколыхалось отъ сдержаннаго смѣха; онъ повернулся къ женѣ взглянуть, обратила-ли она вниманіе на Тома, встрѣтился съ нею глазами, и взглядъ обоихъ супруговъ выразилъ одно и то же чувство добродушнаго удовольствія,

Томъ -- дурачекъ былъ общимъ любимцемъ на фермѣ, гдѣ онъ игралъ роль шута и пополнялъ свои промахи въ практическихъ дѣлахъ болѣе или менѣе удачными остротами, которыми онъ выстрѣливалъ на манеръ того, какъ молотятъ цѣпомъ, т. е. билъ куда попало, не цѣлясь, что не мѣшало ему попадать иногда въ цѣль. Во время стрижки овецъ и въ сѣнокосъ его остроты усиленно цитировались, но я воздержусь отъ повторенія ихъ на этихъ страницахъ, ибо, подобно остроумію другихъ отошедшихъ въ вѣчность шутовъ, знаменитыхъ въ свое время, и остроуміе Тома окажется, пожалуй, слишкомъ скоропреходящаго свойства, въ сравненіи съ болѣе глубокими и прочными явленіями въ природѣ вещей.

За исключеніемъ Тома, Мартинъ Пойзеръ рѣшительно гордился составомъ своихъ рабочихъ и съ чувствомъ удовлетворенія говорилъ себѣ, что у него самые ловкіе и добросовѣстные работники въ цѣломъ округѣ. Взять хоть-бы Кестера Бэма, старика въ плоскомъ кожаномъ картузѣ и съ изрытымъ морщинами, почернѣвшимъ отъ солнца лицомъ. Былъ-ли въ Ломширѣ хоть одинъ человѣкъ, который такъ хорошо понималъ-бы "суть" каждой работы? Онъ былъ одинъ изъ тѣхъ незамѣнимыхъ работниковъ, которые не только знаютъ, какъ взяться за всякое дѣло, но и въ совершенствѣ дѣлаютъ все, за что-бы они ни взялись. Правда, что къ тому времени, о которомъ мы здѣсь говоримъ, колѣни Кестера замѣтно согнулись, и онъ постоянно присѣдалъ на ходу, какъ будто находился въ обществѣ почетныхъ особъ, которымъ считалъ нужнымъ кланяться. Да такъ оно, впрочемъ, и было, хотя я долженъ сознаться, что объектомъ такихъ почтительныхъ реверансовъ мистера Кестера было собственное его искусство въ работѣ, передъ которымъ онъ выполнялъ очень трогательные обряды поклоненія божеству. Онъ всегда собственноручно вершилъ стоги -- работа, въ которой онъ особенно отличался,-- и когда послѣдній верхъ послѣдняго стога былъ сложенъ, Кестеръ, жившій довольно далеко отъ фермы, въ первое-же воскресенье путешествовалъ въ своемъ праздничномъ платьѣ къ хлѣбному двору, останавливался гдѣ-нибудь на лугу, на приличной дистанціи, и любовался своимъ произведеніемъ, переходя съ мѣста на мѣсто, дабы видѣть стогъ съ надлежащаго пункта. И когда онъ ходилъ такимъ образомъ вокругъ своихъ стоговъ, поднявъ глаза на золотыя верхушки и почтительно имъ присѣдая, его положительно можно было принять за язычника, поклоняющагося своимъ идоламъ. Кестеръ былъ старый холостякъ и слылъ за скрягу, у котораго чулки полны золота. И аккуратно каждую субботу, во время расплаты съ рабочими, хозяинъ отпускалъ на его счетъ шуточку по поводу этихъ слуховъ,-- не какую-нибудь новую неумѣстную остроту, а старую вѣрную шутку, много разъ испытанную, долго служившую, но не отслужившую свой вѣкъ. "Большой шутникъ нашъ молодой хозяинъ", говорилъ въ такихъ случаяхъ Кестеръ, ибо, начавъ свою карьеру еще при покойномъ Мартинѣ Пойзерѣ, у котораго онъ гонялъ на огородѣ ворона, старикъ не могъ привыкнуть къ мысли, что нынѣ царствующій Мартинъ давно уже пересталъ быть парнишкой -- подросткомъ. Я не стыжусь вспоминать старика Кестера: и я, и вы, читатели, многимъ обязаны грубымъ рукамъ такихъ тружениковъ,-- рукамъ, давно обратившимся въ прахъ, смѣшавшійся съ землей, надъ которою они нѣкогда такъ вѣрно трудились, и шлепая изъ нея все, что было въ ихъ силахъ, и довольствуясь самой скромной долей отъ своихъ трудовъ, удѣляемой имъ въ видѣ жалованья.

На другомъ концѣ стола, насупротивъ хозяина, сидѣлъ Аликъ, пастухъ и старшій работникъ, широкоплечій парень съ румянымъ лицомъ. Нельзя сказать, чтобы Аликъ былъ въ самыхъ лучшихъ отношеніяхъ съ Кестеромъ: всѣ ихъ отношенія, собственно говоря, ограничивались случайными стычками, ибо хотя въ дѣлѣ кладки стоговъ, возведенія изгородей и ухода за ягнятами они, по всей вѣроятности, придерживались одинаковыхъ взглядовъ, мнѣнія ихъ совершенно расходились во взаимной сравнительной оцѣнкѣ ихъ заслугъ. Алика ни въ какомъ случаѣ нельзя было упрекнуть въ преувеличенной мягкости обращенія: говорилъ онъ, точно рычалъ, а его плотная, коренастая фигура напоминала бульдога.

"Не троньте меня, и я васъ не трону" -- говорила, казалось, вся его внѣшность. Но за то онъ былъ такъ щепетильно честенъ, что скорѣе, кажется, раскололъ-бы пополамъ лишнее зернышко овса, чѣмъ присвоить себѣ что-либо сверхъ законной своей части, и такъ "прижимистъ" насчетъ хозяйскаго добра, какъ еслибы оно было его собственнымъ. Курамъ онъ всегда бросалъ подмоченный ячмень, да и то самыми маленькими горсточками, потому-что раскидывать зерно полными горстями было въ его глазахъ непростительной расточительностью, отъ одного вида которой у него щемило сердце. Добродушный конюхъ Тимъ, очень любившій своихъ лошадей, имѣлъ зубъ противъ Алика за овесъ; они рѣдко говорили между собою и никогда не смотрѣли другъ на друга, даже сидя за общимъ блюдомъ холоднаго картофеля; но такъ какъ это была общая имъ обоимъ манера обращаться съ людьми, то изъ этого вовсе не слѣдуетъ заключать, чтобы они были непримиримыми врагами и питали другъ къ другу закоренѣлую ненависть. Буколическій характеръ Гейслопа имѣлъ, какъ видите, мало общаго съ тою непосредственно-веселой, широко-улыбающейся идилліей, которая была, какъ кажется, наблюдаема въ большинствѣ округовъ, посѣщаемыхъ художниками. Въ Гейслопѣ тихій свѣтъ улыбки на лицѣ пахаря былъ рѣдкимъ явленіемъ, и между бычачьей угрюмостью и грубымъ хохотомъ было весьма мало промежуточныхъ степеней. И далеко не всѣ рабочіе были такъ честны, какъ нашъ пріятель Аликъ. За этимъ самымъ столомъ, между людьми мистера Пойзера, сидѣлъ великанъ Бенъ Толовей, одинъ изъ лучшихъ молотильщиковъ, но не одинъ разъ попадавшійся почти на мѣстѣ преступленія -- съ карманами набитыми хозяйской пшеницей,-- проступокъ, которой во всякомъ случаѣ трудно приписать разсѣянности, такъ какъ Бенъ не былъ ни ученымъ, ни даже мыслителемъ. Какъ бы то ни было, Мартинъ прощалъ ему эту слабость и продолжалъ брать его на молотьбу, потому-что Толовей съ незапамятныхъ временъ жили въ деревнѣ и всегда работали на Пойзеровъ. Сказать и то, едва ли общество много выиграло-бы отъ того, что Бенъ отсидѣлъ-бы полгода въ тюрьмѣ, ибо взгляды его на присвоеніе чужой собственности были весьма узки, а исправительный домъ могъ-бы ихъ только расширить. Итакъ, Бенъ не попалъ въ тюрьму и въ этотъ вечеръ уплеталъ свой ростбифъ съ чистымъ сердцемъ, ибо съ послѣднихъ пожинокъ онъ не чувствовалъ за собой никакой вины, кромѣ утайки для собственнаго огорода горсти-другой бобовъ и гороха, вслѣдствіе чего упорно преслѣдовавшій его подозрительный взглядъ Алика былъ для него кровной обидой.

Но вотъ съ жаркимъ покончили, скатерть убрали и на длинномъ сосновомъ столѣ появились блестящія кружки, темные кувшины съ пѣнящимся пивомъ и мѣдные подсвѣчники, сверкающіе такой чистотой, что-любо было смотрѣть. Теперь наступилъ главный моментъ церемоніи всего вечера -- хоровое исполненіе "Пѣсни жатвы", въ которомъ должны были принимать участіе рѣшительно всѣ. Кто желалъ особенно отличиться -- могъ пѣть и не фальшивить, но никому не дозволялось сидѣть съ закрытымъ ртомъ. Размѣръ пѣсни былъ въ три темпа и долженъ былъ обязательно соблюдаться; остальное предоставлялось на усмотрѣніе каждаго отдѣльнаго исполнителя.

Что касается происхожденія этой пѣсни, я не могу въ точности сказать, сложилась-ли она въ настоящемъ своемъ видѣ въ мозгу какого-нибудь одного композитора, или была послѣдовательно усовершенствована нѣсколькими поколѣніями бардовъ. Въ ней чувствуется печать единства, индивидуальнаго генія, что заставляетъ меня склоняться къ первой гипотезѣ, хотя я вполнѣ допускаю, что эта цѣльность могла явиться результатомъ той общности взглядовъ и мнѣній, которая составляетъ отличительную черту примитивныхъ умовъ, совершенно чуждую нашимъ современникамъ.

Церемонія пѣнія дополнялась церемоніей возліяній,-- фактъ самъ по себѣ, быть можетъ, и прискорбный, но такъ повелось изстари; такъ пѣли наши прапрадѣды, а вы, конечно, знаете пословицу: яйца курицу не учатъ. Покуда пѣлись первая и вторая строфы, исполненныя несомнѣнно полнымъ голосомъ, кружки оставались пустыми.

"Пьемъ за здоровье хозяина

Который задалъ намъ пиръ!

Пьемъ за здоровье хозяина

И за хозяюшку пьемъ!

Пошли ему, Господи, всякаго счастья,

Удачу въ дѣлахъ и во всемъ!

Ему -- удачу, а намъ, его слугамъ,

Побольше такихъ хозяевъ, какъ онъ".

Но передъ тѣмъ, какъ затянуть третій куплетъ, который поется fortissimo, при чемъ каждый изъ пѣвцовъ энергично отбиваетъ тактъ кулакомъ по столу, что производитъ эффектъ цѣлаго оркестра цимбаловъ и барабановъ, кружку Алика наполнили до краевъ, и онъ былъ обязанъ опорожнить ее прежде, чѣмъ хоръ замолчитъ.

Пейте-же, братцы, пейте дружнѣе,

Да смотрите -- на полъ не лить.

А кто прольетъ, такъ того нашъ хозяинъ

Заставитъ вчетверо пить.

Когда Аликъ благополучно выдержалъ испытаніе, не проливъ ни капли пива и доказавъ такимъ образомъ твердость своей руки, насталъ чередъ старика Кастера, сидѣвшаго по правую руку, а тамъ и другихъ, пока каждый не осушилъ подъ веселое пѣніе хора своей первой пинты пива. Томъ-дурачекъ -- вѣдь этакій хитрецъ!-- постарался было "нечаянно" пролить часть своей порціи, но мистеръ Пойзеръ подоспѣла какъ разъ во время (съ совершенно излишней услужливостью, по мнѣнію Тома), чтобы помѣшать выполненію кары, налагаемой за такого рода проступки.

Тотъ, кому случилось-бы услышать это пѣніе съ улицы, едва-ли понялъ-бы, отчего такъ часто повторялось это настойчивое приглашеніе "выпить". Но если-бы онъ вышелъ въ залу пира, онъ убѣдился-бы, что всѣ здѣсь были пока вполнѣ трезвы, а большинство сохраняло на своихъ лицахъ самое серьезное выраженіе. Сохранять полнѣйшую серьезность въ данномъ случаѣ было для этихъ скромныхъ тружениковъ такимъ-же общепріятнымъ требованіемъ приличіи, какъ для изящныхъ дамъ и джентльменовъ -- кланяться и любезно улыбаться, принимая предложенный тостъ. Бартль Масси, у котораго были чувствительныя уши, какъ только началось пѣніе, вышелъ изъ за стола "взглянуть на погоду", и наблюденія его продолжались до тѣхъ поръ, пока воцарившееся молчаніе, по нарушавшееся въ теченіе пяти минутъ, не убѣдило его, что до будущаго года онъ уже не услышитъ больше этого громогласнаго приглашенія "выпить". И такъ, пѣсня смолкла къ великому огорченію Тотти и мальчиковъ: наступившая тишина показалась имъ очень скучной послѣ великолѣпнаго треска и грохота, которому Тотти, сидѣвшая у отца на колѣняхъ, способствовала очень дѣятельно, барабаня по столу своимъ маленькимъ кулачкомъ изъ всѣхъ своихъ маленькихъ силъ.

Когда Бартль вернулся на кухню, все общество, наслушавшись пѣнія хоромъ, проявляло единодушное желаніе прослушать соло. Нанси увѣряла, что конюхъ Тимъ знаетъ чудесную пѣсню и что вообще онъ "всегда поетъ въ конюшнѣ, словно жаворонокъ". На это мистеръ Пойзеръ сказалъ, желая одобрить пѣвца: "Ну что-же, Тимъ, спой намъ, братецъ, а мы послушаемъ". Тимъ застыдился, потупился и отвѣчалъ, что онъ не умѣетъ пѣть. Но тутъ всѣ подхватили просьбу хозяина: это былъ прекрасный случай поддержать разговоръ. Каждый могъ сказать: "Ну, что-же, Тимъ, спой намъ что-нибудь", и всѣ это сказали, за исключеніемъ Алика, который никогда не позволялъ себѣ безъ особенной надобности такой роскоши, какъ слова. Наконецъ сосѣдъ Тима, Бенъ Толовей, попробовалъ было съ помощью локтя придать убѣдительности своей просьбѣ, но тутъ Тимъ неожиданно разсвирѣпѣлъ: "оставь меня въ покоѣ,-- слышишь ты!" накинулся онъ на Бена, "а не то я тебя заставлю запѣть на такой голосъ, который наврядъ-ли придется тебѣ по вкусу". У каждаго человѣка есть граница терпѣнія, и къ Тиму никто уже больше не приставалъ.

-- Ну, Давидъ, въ такомъ случаѣ теперь твой чередъ,-- сказалъ Бенъ, желая показать, что онъ ничуть не смущенъ своимъ пораженіемъ.-- Спой-ка намъ твою "Розу безъ шиповъ".

Пѣвецъ-любитель Давидъ былъ молодой парень съ глубокомысленно-мечтательнымъ выраженіемъ лица, которымъ онъ былъ обязанъ, по всей вѣроятности, не столько какому-нибудь особенному свойству своего ума, сколько сильному косоглазію, ибо онъ былъ весьма польщенъ просьбою Бена; онъ покраснѣлъ, засмѣялся и провелъ по губамъ рукавомъ съ такимъ видомъ, какъ будто собирался сейчасъ-же открыть ротъ и запѣть. Нѣкоторое время все общество съ большимъ интересомъ ожидало пѣсни Давида, но тщетно. Главный лиризмъ вечера сидѣлъ пока въ погребѣ съ пивомъ, и еще не настала минута извлечь его изъ этого убѣжища.

Между тѣмъ на верхнемъ концѣ стола разговоръ принялъ политическое направленіе. Мистеръ Крегъ снисходилъ иногда до обсужденія вопросовъ политики, въ которой впрочемъ отличался скорѣе мудрой прозорливостью, нежели спеціальными свѣдѣніями. Онъ провидѣлъ въ будущее настолько дальше фактовъ, что знать факты оказывалось для него совершенно излишнимъ.

-- Я никогда не читаю газетъ,-- говорилъ мистеръ Крегъ, набивая свою трубку,-- хотя могъ-бы читать ихъ десятками, потому-что миссъ Лидди получаетъ очень много газетъ и просматриваетъ ихъ всѣ чуть-что не въ минуту. Мильсъ -- тотъ съ утра до ночи сидитъ гдѣ-нибудь у камина съ газетой въ рукахъ, и къ концу чтенія голова у него всегда еще больше запутается, и онъ окончательно перестаетъ что-нибудь понимать. Теперь онъ весь поглощенъ этимъ миромъ съ Франціей, о которомъ столько трубятъ; вотъ онъ и читаетъ цѣлые дни, думаетъ проникнуть въ самую суть. "--Помилуй васъ Господи, Мильсъ!" говорю я ему; вы такъ-же много смыслите во всемъ этомъ, какъ свинья въ апельсинахъ. А я вамъ вотъ что скажу. Вы полагаете, что миръ для насъ нивѣсть какое благо? Ну что-жъ, я не противникъ мира,-- я не противникъ мира, замѣтьте себѣ. Но я нахожу, что тѣ, кто стоитъ во главѣ нашего государства,-- горшіе наши враги, чѣмъ самъ Бонапартъ со всѣми его мусью-генералами, потому-что -- что они?-- щелкоперы, которыхъ можно нанизывать на саблю по полудюжинѣ заразъ, какъ лягушекъ.

-- Еще-бы!-- вставилъ свое слово Мартинъ Пойзеръ, который слушалъ оратора съ глубокомысленнымъ видомъ знатока и съ неподдѣльнымъ восторгомъ;-- вѣдь они въ жизнь свою не нюхали мяса; кажется, они питаются все больше салатомъ.

-- Вотъ я и говорю Мильсу,-- продолжалъ Крегъ:-- "неужто вы хотите увѣрить меня, что такіе щелкоперы могутъ намъ повредить? Да они не надѣлаютъ намъ и вполовину столько вреда, какъ наши министры своимъ дурнымъ управленіемъ. Если-бы король Георгъ разогналъ ихъ всѣхъ помеломъ, да сталъ бы управлять самъ, онъ живо увидѣлъ-бы, какъ чудесно все-бы уладилось. Онъ могъ-бы, пожалуй, взять себѣ опять Вилли Питта; но лично я придерживаюсь того мнѣнія, что никого намъ не надо, кромѣ короля да парламента. Все зло идетъ отъ министровъ,-- все зло изъ ихъ гнѣзда, повѣрьте!

-- Все это одна болтовня,-- замѣтила мистрисъ Пойзеръ, которая сидѣла теперь подлѣ мужа съ Тотти на колѣняхъ,-- слова на вѣтеръ. Трудно нынче стало узнать чорта по копытамъ, когда всѣ начали носить сапоги.

-- А что касается до мира,-- сказалъ мистеръ Пойзеръ. склонивъ голову на бокъ съ видомъ сомнѣнія и выпуская съ каждой фразой по большому клубу дыма,-- такъ я и самъ не знаю, что сказать. Война -- полезная вещь для страны: любопытно, какъ безъ нея вы поддержите цѣны? Ну, а французы, я слышалъ, подлый народъ, и значитъ бить ихъ нѣтъ никакого грѣха.

-- Въ этомъ вы отчасти правы, Пойзеръ,-- сказалъ мистеръ Крегъ;-- но все-таки я ничего но имѣю противъ мира: надо-же дать людямъ отдохнуть. Мы всегда можемъ нарушить миръ, когда захотимъ, и лично я ничуть не боюсь Бонапарта, хоть и много толкуютъ про его умъ. То же самое говорилъ я нынче утромъ и Мильсу (то-есть ничего-то онъ не смыслитъ въ политикѣ, этотъ Мильсъ,-- Христосъ съ нимъ! У меня онъ въ три минуты пойметъ больше, чѣмъ читай онъ газеты хоть круглый годъ). Ну вотъ, я ему и говорю: "Какъ вы про меня скажете, Мильсъ: хорошій я садовникъ? Знаю я свое дѣло? Отвѣтьте мнѣ только на этотъ вопросъ." -- "Конечно, Крегъ, вы хорошій садовникъ, говоритъ (онъ не дурной человѣкъ, этотъ Мильсъ, для дворецкаго; вотъ только головой слабоватъ).-- "Прекрасно", говорю я; "вы вотъ толкуете про умъ Бонапарта. А какъ вы думаете, послужило-бы мнѣ къ чему-нибудь то, что я первоклассный садовникъ, если-бы мнѣ пришлось разводить садъ на болотѣ?" "Конечно, нѣтъ", говоритъ. "Ну такъ вотъ, совершенно въ такомъ же положеніи и вашъ Бонапартъ", говорю я. "Я не отрицаю -- смекалка у него есть,-- вѣдь онъ, кажется, не французъ по рожденію. Но что у него за душой? Кто его помощники?-- Никого, кромѣ этихъ мусью".

Мистеръ Крегъ на минуту умолкъ, съ торжествомъ оглядывая присутствующихъ послѣ своего послѣдняго, чисто Сократовскаго аргумента, и затѣмъ добавилъ, свирѣпо ударивъ по столу кулакомъ:

-- Да что тамъ говорить! Вотъ вамъ фактъ (есть люди которые могутъ его засвидѣтельствовать): когда у нихъ не хватило человѣка въ какомъ-то полку, они нарядили въ полную форму большую обезьяну, и этотъ нарядъ такъ ей присталъ, что ее нельзя было отличить отъ самихъ мусью.

-- Скажите пожалуйста!-- протянулъ мистеръ Пойзеръ, совершенно сраженный какъ политической стороной этого анекдота, такъ и поразительнымъ интересомъ, какой онъ долженъ былъ представлять для науки.

-- Полноте, Крегъ, вы слишкомъ далеко хватили,-- замѣтилъ Адамъ.-- Вы сами не вѣрите тому, что говорите. Все это вздоръ, будто французы такъ уже плохи. Мистеръ Ирвайнъ ихъ видѣлъ во Франціи и говоритъ, что между ними есть настоящіе молодцы. А что до науки, всякихъ изобрѣтеній и фабричной промышленности, такъ они во многомъ оставили насъ далеко позади. Унижать враговъ всегда глупо. Велика: ли была-бы заслуга Нельсона и всѣхъ, кто билъ французовъ, если-бы они и въ самомъ дѣлѣ были такою дрянью, какъ вы говорите?

Мистеръ Пойзеръ поднялъ вопросительный взглядъ на мистера Крега въ полнѣйшемъ недоумѣніи передъ такимъ разногласіемъ двухъ авторитетовъ. Свидѣтельство мистера Ирвайна значило очень много; но съ другой стороны и Крегъ былъ не дуракъ; къ тому же его взглядъ на вещи не такъ сильно поражалъ новизной. Мартинъ никогда не слыхалъ, чтобы французы были къ чему-нибудь годны. Мистеръ Крегъ даже не нашелся, что отвѣтить; онъ только отхлебнулъ большой глотокъ пива изъ своей кружки и углубился въ созерцаніе своей ноги, которую для этой цѣли слегка вывернулъ наружу. Тутъ къ столу подошелъ Бартль Масси, докуривавшій у камина свою первую трубку, и, притушивъ въ ней остатки табачной золы, сказалъ:

-- Адамъ, отчего это въ воскресенье тебя не было въ церкви? Отвѣчай-ка мнѣ правду, разбойникъ. Пѣніе безъ тебя сильно хромало. Ужъ не собираешься-ли ты заставить краснѣть за себя твоего учителя на старости лѣтъ?

-- Нѣтъ, мистеръ Масси; мистеръ и мистрисъ Пойзеръ могутъ вамъ сказать, гдѣ я былъ. Я былъ не въ дурномъ обществѣ.

-- Она таки уѣхала, Адамъ, уѣхала въ свои Сноуфильдъ,-- сказалъ мистеръ Пойзеръ, въ первый разъ въ этотъ вечеръ вспоминая о Динѣ.-- Я думалъ, что хоть ты сумѣешь ее убѣдить, да, видно, ничто не могло ее удержать: она уѣхала еще вчера поутру. Моя хозяйка никакъ но можетъ съ этимъ помириться. Ужъ я боялся, что ей сегодня и праздникъ будетъ не въ праздникъ.

Мистрисъ Пойзеръ не разъ вспоминала о Динѣ съ той минуты, какъ явился Адамъ, но у нея не хватало духу сообщить ему печальную новость.

-- Эге, да тутъ, кажется, замѣшана баба! пробурчалъ Бартль съ величайшимъ презрѣніемъ.-- Если такъ,-- я отъ тебя отрекаюсь, Адамъ.

-- Постойте, Бартль, сказалъ мистеръ Пойзеръ;-- объ этой бабѣ вы сами хорошо отзывались. А что, попались? Нечего, нечего,-- теперь отступать уже поздно. Не вы-ли какъ-то сказали, что женщины были-бы недурнымъ изобрѣтеніемъ, еслибы всѣ походили на Дину?

-- Я говорилъ объ ея голосѣ, милый другъ, только о голосѣ, сказалъ Бартль.-- Ее я еще могу слушать, не испытывая желанія заткнуть уши ватой. Во всемъ-же другомъ, я увѣренъ, она какъ и всѣ бабы: воображаетъ, что можно добиться, чтобы дважды два было пять, если хорошенько похныкать, да побольше надоѣдать людямъ.

-- Ну да, послушать иныхъ людей, такъ подумаешь, что мужчина только взглянетъ на мѣшокъ съ пшеницей и сразу скажетъ вамъ, сколько въ немъ зеренъ,-- до того они всѣ проницательны. О, мужчины! да они все видятъ насквозь, съ тѣмъ возьмите! Оттого-то, должно быть, они такъ плохо видятъ, что дѣлается у нихъ подъ носомъ.

Мартинъ Пойзеръ, въ восторгѣ отъ находчивости жены, весь затрясся отъ смѣха и подмигнулъ Адаму, какъ будто! говоря: "Что, попался теперь твой учитель"!

-- Ну, еще-бы, куда-же намъ до бабъ, куда намъ до бабъ возразилъ насмѣшливо Бартль.-- Баба еще не слыхала, о чемъ говорятъ, а ужъ знаетъ, въ чемъ дѣло. Баба скажетъ мужчинѣ, о чемъ онъ думаетъ,-- прежде, чѣмъ онъ самъ догадался -- о чемъ.

-- Что-жъ, въ этомъ нѣтъ ничего невозможнаго, отрѣзала мистрисъ Пойзеръ:-- мужчины всѣ такіе увальни, что ихъ мысли всегда ихъ перегоняютъ, такъ-что, если они и успѣваютъ когда поймать свою мысль, такъ развѣ за хвостъ. Я успѣю счесть петли въ моемъ чулкѣ, прежде чѣмъ мужчина повернетъ языкомъ; да и даже тогда, когда онъ наконецъ чѣмъ-нибудь разрѣшится, много-ли выжмешь изъ того, что онъ тебѣ сказалъ? Извѣстное дѣло: куры больше высиживаютъ болтуновъ. Я впрочемъ не отрицаю, что женщины глупы: недаромъ Всемогущій Господь далъ ихъ въ подруги мужчинамъ.

-- Хороша подруга,-- что и говорить!-- которая такъ-же подходитъ тебѣ, какъ уксусъ зубамъ. Мужъ сказалъ слово, а жена ему десять -- наперекоръ; захотѣлъ онъ горячей говядины,-- она непремѣнно подастъ ему холодной свинины; развеселился онъ въ недобрую минуту,-- она постарается отравить его веселье своимъ хныканьемъ. Да, да, подруга,-- добрый товарищъ,-- такой-же, какъ слѣпень для коня: всегда знаетъ, въ какое мѣсто лучше ужалить,-- всегда знаетъ, какъ сдѣлать человѣку больнѣй.

-- Ну да, я знаю, что нравится мужчинамъ, сказала мистрисъ Пойзеръ:-- мужчинѣ нужна жена -- дура, которая, что-бы ни продѣлывалъ мужъ, будетъ на все улыбаться ему, какъ красному солнышку, будетъ говорить "спасибо" за каждый пинокъ и притворяться, что она даже не знала, на головѣ она стоитъ, или на ногахъ, пока мужъ не научилъ ее уму-разуму. Вотъ что мужчины,-- если не всѣ, такъ почти всѣ,-- любятъ въ женѣ; имъ нужно, чтобы подлѣ нихъ былъ дурака", который твердилъ-бы имъ, что они необыкновенно умны. Впрочемъ, иные могутъ и безъ этого обойтись: они и такъ достаточно высокаго мнѣнія о себѣ. Вотъ почему на свѣтѣ есть старые холостяки.

-- Послушайте, Крегъ, сказалъ мистеръ Пойзеръ шутливо,-- надо вамъ поскорѣе жениться, не то какъ разъ угодите въ старые холостяки,-- а вы видите, какъ женщины ихъ честятъ.

-- Что-жъ, я не прочь, еслибы нашлась другая такая умная женщина и домовитая хозяйка, какъ ваша жена, отвѣчалъ Крегъ, желая польстить мистрисъ Пойзеръ и высоко цѣня свои комплименты.

-- И жестоко попадетесь, Крегъ, замѣтилъ Бартль сухо,-- жестоко попадетесь. Сейчасъ видно, что въ садоводствѣ вы лучшій судья, чѣмъ въ вопросѣ о бракѣ: тамъ вы цѣните вещи за то, что въ нихъ дѣйствительно цѣнно. Вѣдь не станете-же вы, отбирая горохъ, смотрѣть, какой у него корень, а морковь выбирать по цвѣтамъ. Совершенно такъ-же надо выбирать и жену. Изъ женскаго ума все равно не выкроишь многаго,-- не выкроишь многаго; а вотъ женская глупость дѣйствительно зрѣетъ съ годами.

-- Ну, что ты на это скажешь? спросилъ мистеръ Пойзеръ, откидываясь на спинку стула и весело поглядывая на жену.

-- Что я скажу? отозвалась мистрисъ Пойзеръ, и глаза ея сверкнули опаснымъ огонькомъ.-- Я скажу, что у иныхъ людей языки, какъ испорченные часы, которые бьютъ не затѣмъ, чтобы указывать время, а просто потому, что у нихъ внутри не все ладно...

Мистрисъ Пойзеръ, по всей вѣроятности, развила-бы свою мысль болѣе обстоятельно, еслибы въ эту минуту общее вниманіе не было отвлечено происходившимъ на другомъ концѣ стола, гдѣ поэтическое настроеніе, выразившееся сначала лишь скромнымъ исполненіемъ "Розы безъ шиповъ", пропѣтой Давидомъ въ полголоса, приняло постепенно довольно оглушительный и сложный характеръ. Тимъ, будучи невысокаго мнѣнія о вокальныхъ упражненіяхъ Давида, счелъ своимъ долгомъ заглушить его мурлыканье и затянулъ весьма оживленно "Трехъ веселыхъ косарей". Но Давида было не такч, легко осадить: онъ выказалъ способность къ такому необычайному crescendo, что оставалось еще подъ сомнѣніемъ, кто кого побѣдитъ, "Роза"-ли "Косарей", или "Косари" -- "Розу", какъ вдругъ старикъ Кестеръ, сидѣвшій до сихъ поръ съ неподвижнымъ лицомъ и хранившій гробовое молчаніе, пустилъ такую трель фальцетомъ, точно онъ былъ вѣстовой колоколъ, и ему пришло время звонить.

Почтенная компанія на томъ концѣ стола, гдѣ во главѣ возсѣдалъ Аликъ, отнеслась къ этому музыкальному развлеченію, какъ къ самой естественной вещи, ибо въ области музыки она была свободна отъ всякихъ предразсудковъ. Но Бартль Масси положилъ трубку на столъ и заткнулъ уши. Тутъ поднялся Адамъ, давно уже -- съ той минуты, какъ онъ узналъ, что Дина уѣхала, помышлявшій, какъ бы ему ускользнуть, и сказалъ, что онъ долженъ пожелать хозяевамъ и гостямъ добраго вечера.

-- И я пойду съ тобой, парень, сказалъ Бартль;-- уйду, пока меня еще не окончательно оглушили.

-- Въ такомъ случаѣ я пройду деревней и провожу васъ до дому, если вы позволите, мистеръ Масси, сказалъ Адамъ.

-- Чудесно! Мы съ тобой поболтаемъ дорогой. Нынче вѣдь тебя никакъ не поймать.

-- Жаль, что вы не хотите еще посидѣть, сказалъ Мартинъ Пойзеръ.-- А то оставались-бы... Скоро они разойдутся: жена никогда не позволяетъ имъ засиживаться дольше десяти.

Но Адамъ рѣшительно отказался остаться. И такъ, друзья, распростились съ хозяевами и вышли на дорогу, подъ свѣтлое звѣздное небо.

-- Эта дура Вѣдьма небось ноетъ дома по мнѣ, сказалъ Бартль.-- Когда я хожу сюда, я никогда не беру ее съ собой; боюсь, какъ бы мистрисъ Пойзеръ не прострѣлила ее своимъ взглядомъ. Еще, чего добраго, на всю жизнь искалѣчитъ Божью тварь.

-- А мой Джипъ, такъ тотъ и самъ ни за что сюда не пойдетъ, проговорилъ со смѣхомъ Адамъ.-- Какъ только сообразитъ, куда я иду, такъ сейчасъ и повернетъ оглобли.

-- Да. да, ужасная женщина! Вся изъ иголокъ; -- вся изъ иголокъ! Но у меня сердце лежитъ къ Мартину,-- очень лежитъ. А онъ-таки любитъ иголки, храни его Богъ! Вотъ ужъ истинно подушка для иголокъ, нарочно и сдѣланная для того.

-- А все-таки она хорошая женщина,-- добрая, и съ честной душой, замѣтилъ Адамъ.-- Такая ужъ не обманетъ. Правда, она не слишкомъ нѣжно принимаетъ собакъ, когда онѣ заходятъ къ ней въ домъ; но будь онѣ на ея попеченіи, она-бы заботилась о нихъ и хорошо бы ихъ кормила. Языкъ у нея острый -- это правда, но за то сердце золотое; я въ этомъ убѣдился по опыту, когда мнѣ трудно жилось. Это одна изъ тѣхъ женщинъ, о которыхъ нельзя судить по тому, что онѣ говорятъ.

-- Ну ладно, ладно, пусть такъ. Я вѣдь и не говорю, что это яблоко гнилое: но оно мнѣ набиваетъ оскомину,-- оно мнѣ набиваетъ оскомину.