ГЛАВА LII.
АДАМЪ И ДИНА.
Было около трехъ часовъ пополудни, когда Адамъ вошелъ на дворъ Большой Фермы и разбудилъ Алика и собакъ, наслаждавшихся воскреснымъ отдыхомъ. Аликъ сказалъ Адаму, что всѣ ушли въ церковь, кромѣ "молодой хозяйки", какъ онъ называлъ Дину. Нельзя сказать, чтобы это извѣстіе огорчило Адама, не смотря на то, что подъ словомъ "всѣ" подразумѣвалась даже Нанси, молочница, чьи обязанности оказывались не всегда совмѣстимыми съ посѣщеніемъ церкви.
На фермѣ царила полная тишина; всѣ двери были заперты, и даже камни и водосточныя трубы казались безмолвнѣе обыкновеннаго. Вода тихонько капала изъ насоса,-- это былъ единственный звукъ, который слышалъ Адамъ,-- и онъ тихонько постучался въ дверь, точно боясь нарушить общую тишину.
Дверь отворилась, и на порогѣ показалась Дина. Она вся вспыхнула, увидѣвъ Адама въ это неурочное время, когда, какъ ей было извѣстно, онъ обыкновенно бывалъ въ церкви. Еще вчера онъ сказалъ-бы ей безъ всякаго смущенія: "Я пришелъ посидѣть съ вами, Дина: я зналъ, что никого нѣтъ дома и вы одна". Но сегодня что-то мѣшало ему это сказать, и онъ молча подалъ ей руку. Оба молчали, хотя и тотъ, и другая дорого дали-бы за возможность заговорить. Адамъ вошелъ, и они сѣли.-- Дина на стулъ, съ котораго только-что встала, у окна, передъ столомъ (На столѣ лежала книга, но она была закрыта; Дина передъ тѣмъ не читала, а сидѣла, не шевелясь, и смотрѣла въ огонь, догоравшій за рѣшеткой камина). Адамъ сѣлъ насупротивъ, на трехногій табуретъ мистера Пойзера.
-- Надѣюсь, все у васъ благополучно, Адамъ? сказала, наконецъ, Дина, немного оправившись.-- Сетъ говорилъ мнѣ поутру, что ваша мать совершенно здорова.
-- Да, сегодня она молодцомъ, отвѣтилъ Адамъ, счастливый сознаніемъ, что Дина взволновалась при видѣ его, но робѣя.
-- Дома никого нѣтъ, какъ видите, сказала Дина;-- но, вы, конечно, ихъ подождете. Вѣрно вамъ что-нибудь помѣшало быть въ церкви?
-- Да, отвѣчалъ Адамъ. Онъ помолчалъ и прибавилъ.-- Я не пошелъ въ церковь, потому что думалъ о васъ.
Признаніе вышло неловкое и внезапное -- Адамъ это чувствовалъ, но онъ думалъ, что Дина его пойметъ. Однако, именно прямота его слова заставила ее объяснить ихъ себѣ, какъ новое доказательство его братскаго участія къ ней, и она отвѣтила совершенно спокойно.
-- Пожалуйста, Адамъ, не тревожьтесь обо мнѣ понапрасну. У меня въ Сноуфильдѣ есть все, что мнѣ надо, и теперь я совсѣмъ успокоилась, потому что, уѣзжая отсюда, я не свою волю творю, а повинуюсь Высшей Волѣ.
-- Но еслибы дѣло стояло иначе, проговорилъ Адамъ нерѣшительно,-- еслибы вы знали нѣчто, чего теперь, быть можетъ, не знаете...
Дина смотрѣла на него съ видомъ спокойнаго ожиданія; но вмѣсто того, чтобы продолжать, онъ взялъ стулъ и придвинулся къ столу, ближе къ ней. Это ее удивило и испугало, потому что въ тотъ же мигъ мысли ея вернулись къ прошлому: не собирается-ли онъ разсказать ей что-нибудь о тѣхъ двухъ несчастныхъ изгнанникахъ, чего она еще не знаетъ?
Адамъ смотрѣлъ на нее: такъ радостно было смотрѣть въ ея глаза, обращенные на него съ безмолвнымъ вопросомъ,-- въ эти кроткіе глаза, въ которыхъ не было и тѣни помысла о себѣ... На минуту онъ забылъ, что хотѣлъ ей сказать, и что она ждетъ отвѣта.
-- Дина, заговорилъ онъ вдругъ, захвативъ въ свои руки обѣ ея руки,-- я васъ люблю всѣмъ сердцемъ, всей душой. Я люблю васъ больше всѣхъ на свѣтѣ послѣ Бога, создавшаго меня.
Вся кровь сбѣжала съ лица Дины, такъ-что даже губы совсѣмъ побѣлѣли, и она задрожала всѣмъ тѣломъ подъ наплывомъ мучительной радости. Руки ея похолодѣли въ рукахъ Адама, какъ у мертвой. Она не могла ихъ вырвать, потому-что онъ ихъ крѣпко держалъ.
-- Не говорите, что вы не можете любить меня, Дина. Не говорите, что мы должны разстаться и жить вдали другъ отъ друга.
Слезы дрожали у нея на рѣсницахъ и полились изъ глазъ прежде, чѣмъ она успѣла отвѣтить; но голосъ звучалъ совершенно спокойно, когда она сказала:
-- Да, дорогой Адамъ, мы должны покориться волѣ Божіей,-- мы должны разстаться.
-- Но зачѣмъ-же,-- зачѣмъ, если вы меня любите, Дина? страстно воскликнулъ Адамъ.-- Скажите,-- скажите, что я могу быть для васъ больше, чѣмъ братомъ?
Дина слишкомъ привыкла полагаться на Бога, какъ на руководителя всѣхъ ея поступковъ, чтобы пытаться достигнуть какой-бы то ни было цѣли обманомъ. Она уже начинала приходить въ себя послѣ первой минуты волненія, и теперь, взглянувъ на Адама, сказала просто и искренно:
-- Да, Адамъ, сердце мое рвется къ вамъ, и еслибы я не получила совершенно яснаго указанія и дала-бы себѣ волю, для меня не было-бы большого счастья, какъ постоянно быть съ вами, служить вамъ, заботиться о васъ. Боюсь, что я забыла-бы радоваться чужою радостью и печалиться чужою печалью,-- боюсь, что я забыла-бы о присутствіи Бога и не искала-бы иной любви, кромѣ вашей.
Адамъ заговорилъ не сразу. Они сидѣли и въ упоеніи, молча, смотрѣли другъ на друга, ибо первое сознаніе взаимной любви всецѣло поглощаетъ душу, заставляя забывать обо всемъ.
-- Но если вы меня любите, Дина,-- сказалъ наконецъ, Адамъ,-- что-же можетъ мѣшать намъ соединиться и всю жизнь прожить вмѣстѣ? Кто вложилъ въ насъ эту любовь? И можетъ-ли быть что-нибудь болѣе святое? Мы не забудемъ о присутствіи Бога,-- Онъ всегда будетъ съ нами, потому-что мы будемъ помогать другъ другу во всемъ, что справедливо и хорошо. Я никогда не встану между вами и вашею совѣстью, никогда не скажу вамъ: не дѣлай того-то или то-то; вы и тогда, какъ теперь, будете идти избраннымъ вами путемъ.
-- Да, Адамъ, я знаю, что бракъ есть святая и великая вещь для тѣхъ, кто къ нему призванъ и не имѣетъ иного призванія. Но меня съ дѣтства влекло на другую дорогу; душевный миръ и всѣ мои радости я почерпала именно въ томъ, что у меня не было своей личной жизни, своихъ нуждъ и желаній: я жила въ Богѣ и только для ближнихъ, которыхъ Онъ мнѣ посылалъ, чтобы я дѣлила съ ними ихъ горе и радости. То были для меня счастливые годы, и я чувствую, что если я послушаюсь голоса, который побуждаетъ меня сойти съ предначертаннаго пути, я навѣкъ отвернусь отъ свѣта, сіявшаго мнѣ, и душу мою охватятъ мракъ и сомнѣніе. Мы не дадимъ другъ другу счастья, Адамъ, если сомнѣніе зародится въ моей душѣ, и если я пожалѣю, когда уже будетъ поздно, о той лучшей долѣ, которая мнѣ была дана и которую я отвергла.
-- Но, Дина, если теперь въ вашей душѣ живетъ новое чувство, если вы любите меня настолько, что вамъ хочется быть со мною больше, чѣмъ съ кѣмъ-бы то ни было изъ близкихъ людей,-- развѣ это не указаніе, что вы должны измѣните вашу жизнь? Развѣ ваша любовь не убѣждаетъ васъ въ этомъ, если ужъ не можетъ убѣдить ничто другое?
-- Адамъ, въ моей душѣ борятся сомнѣнія: съ той минуты, какъ вы мнѣ сказали про вашу любовь, то, что было мнѣ ясно, стало опять темно и непонятно. Прежде я чувствовала, что я васъ слишкомъ сильно люблю (я вѣдь думала, что въ вашемъ сердцѣ нѣтъ отклика на мое чувство), и мысль о васъ до такой степени меня поглощала, что душа моя утратила свободу: ее поработила земная привязанность; меня мучилъ страхъ за себя,-- я думала о томъ, что будетъ со мной. Прежде, въ другихъ моихъ привязанностяхъ, я никогда не разсчитывала на взаимность; теперь-же сердце мое жаждетъ вашей любви. И тогда я ни на минуту не сомнѣвалась, что я должна бороться противъ этого чувства, какъ противъ великаго искушенія; тогда для меня было ясно, что Богъ повелѣваетъ мнѣ уѣхать отсюда.
-- Но, теперь, Дина, дорогая моя,-- теперь, когда вы знаете, что я люблю васъ даже больше, чѣмъ вы меня,-- теперь совсѣмъ другое. Вы не уѣдете, вы останетесь, будете моей женой, и я буду благодарить Бога, какъ еще никогда не благодарилъ, за то, что Онъ далъ мнѣ жизнь.
-- Адамъ, мнѣ трудно оставаться глухой къ вашимъ мольбамъ,--вы знаете, какъ это мнѣ трудно; но надо мной тяготѣетъ великій страхъ. Мнѣ кажется, что вы протягиваете мнѣ руки и зовете меня раздѣлить съ вами легкую, счастливую жизнь, къ которой и самоё меня тянетъ, а Іисусъ, нашъ Искупитель, стоитъ подлѣ, смотритъ на меня и указываетъ мнѣ грѣшниковъ, больныхъ и несчастныхъ. Я постоянно вижу то, когда сижу одна, и кругомъ темно и тихо, и ужасъ охватываетъ меня, когда я подумаю, что сердце мое можетъ зачерствѣть, что я могу стать эгоисткой и отказаться смиренію нести крестъ Искупителя.
Дина закрыла глаза, и слабая дрожь прошла по ея тѣлу.-- Адамъ, продолжала она,-- вы сами не захотите такого счастья, которое пріобрѣтается измѣной свѣту и правдѣ, живущимъ ъ нашей душѣ; вы даже не назовете этого счастьемъ,-- на этотъ счетъ мы съ вами одного мнѣнія.
-- Да, Дина,-- печально отвѣтилъ Адамъ,-- меньше всего я желалъ-бы убѣждать васъ поступить противъ совѣсти; но я но югу отказаться отъ надежды, что со временемъ вы перемѣните вашъ взглядъ на этотъ вопросъ. Я не вѣрю, чтобы ваша лююбовь ко мнѣ могла ожесточить ваше сердце. Любовь ничего у васъ не отниметъ,-- она сдѣлаетъ васъ только богаче, потому-что, мнѣ кажется, любовь и счастье, какъ и горе, дѣлаютъ человѣка лучше. Чѣмъ больше мы узнаемъ то и другое, тѣмъ лучше начинаемъ понимать жизнь, тѣмъ живѣе представляемъ себѣ, какою она могла-бы быть и для другихъ людей, и тѣмъ нѣжнѣе относимся къ нимъ, тѣмъ болѣе у насъ желанія имъ помочь. Чѣмъ больше у человѣка знаній, тѣмъ лучше онъ работаетъ, а чувство вѣдь тоже своего рода знаніе.
Дина молчала; глаза ея задумчиво глядѣли впередъ въ созерцаніи чего-то, видимаго только ей одной. Адамъ продолжалъ защищать свое дѣло.
-- Вы будете почти такъ-же свободны, какъ и теперь. Я не стану требовать, чтобы вы ходили со мной въ церковь по воскресеньямъ; вы будете ходить, куда захотите,-- проповѣдовать, учить людей, потому-что хоть самъ я и вѣрующій черковникъ, но я не ставлю себя выше васъ и не считаю, что вы должны поступать согласно съ моею, а не съ вашей собтвенной совѣстью. Вы будете точно такъ-же, какъ и теперь, посѣщать больныхъ и несчастныхъ, только у васъ будетъ больше средствъ придти имъ на помощь; будете жить въ кругу близкихъ друзей, которые васъ любятъ, и будете имѣть возможность помогать имъ и быть для нихъ благословеніемъ Божіимъ до ихъ послѣдняго дня. Увѣряю васъ, Дина, что вы будете такъ-же близки къ Богу, какъ если останетесь одинокой и проживете всю жизнь вдали отъ меня.
Дина не спѣшила отвѣтомъ. Адамъ все еще держалъ ея руки и смотрѣлъ на нее съ тревожнымъ ожиданіемъ, почти дрожа. Наконецъ, она подняла на него свои серьезные, сіяющіе любовью глаза и сказала печально:
-- Адамъ, въ вашихъ словахъ есть доля правды. Между братьями и сестрами нашей общины я знаю многихъ, кто былъ угоднѣе Богу, чѣмъ я, и у кого было достаточно широкое сердце, чтобы совмѣстить любовь къ людямъ съ любовью къ мужу и семьѣ. Но я не увѣрена, что такъ будетъ со мной, потому что съ тѣхъ поръ, какъ я отдала вамъ мою любовь, я утратила миръ душевный и радость и не такъ глубоко ощущаю присутствіе Бога; я чувствую, что душа моя раздѣлилась. Подумайте обо мнѣ и пожалѣйте меня, Адамъ. Та жизнь, которую я веду съ дѣтства, была для меня обѣтованной страной, гдѣ я жила, не зная, что такое душевный разладъ. Понятно, что теперь, прислушиваясь къ сладкому голосу, зовущему меня въ иную, неизвѣстную мнѣ страну, я не могу не бояться, что придетъ время, когда душа моя станетъ томиться по утраченномъ счастіи; а гдѣ сомнѣніе, тамъ нѣтъ совершенной любви. Я должна ждать болѣе яснаго указанія: намъ надо разстаться и беззавѣтно положиться на волю Божію. Бываютъ случаи, когда человѣкъ долженъ при носить въ жертву самыя свои естественныя и сильныя привязанности.
Адамъ не смѣлъ настаивать дальше, ибо слова Дины были сама искренность: въ нихъ не было и тѣни каприза. Но ему было очень тяжело; глаза его, глядѣвшіе на нее, потускнѣли отъ слезъ.
-- Но, можетъ быть, вы еще убѣдитесь... почувствуете, что можете вернуться ко мнѣ, и мы больше никогда не разстанемся, Дина?
-- Мы должны покориться, Адамъ. Со временемъ папы долгъ станетъ намъ ясенъ. Быть можетъ, когда я вернусь къ прежней жизни, всѣ мои теперешнія новыя мысли и желанія исчезнутъ, какъ будто ихъ никогда и не было. Тогда я буду знать, что я не призвана къ браку. Во всякомъ случаѣ, мы должны ждать.
-- Дина, вы не любите меня такъ, какъ я васъ люблю, сказалъ Адамъ печально,-- иначе вы-бы не сомнѣвались Впрочемъ, это естественно: могу-ли я сравнить себя съ вами! Я не могу сомнѣваться, что для меня нѣтъ грѣха любить самое совершенное изъ Божьихъ созданій, какое мнѣ дано было узнать.
-- Нѣтъ, Адамъ, мнѣ кажется, что любовь моя къ вамъ не слаба: сердце мое рвется къ вамъ; я жажду васъ видѣть и слышать, почти какъ малый ребенокъ, ожидающій нѣжности и поддержки отъ тѣхъ, кому указано печься о немъ. Если-бы я васъ мало любила, я не боялась-бы сотворить себѣ кумира изъ этой любви. Но вы не будете больше мучить меня,-- вы мнѣ поможете попытаться нести мой креста до конца.
-- Выйдемъ, Дина, на солнышко и пройдемся немного Больше я не скажу ни одного слова, которое могло-бы васъ взволновать.
Они вышли и пошли полемъ въ ту сторону, откуда вся семья должна была вернуться домой. Адамъ сказалъ: "обопритесь на мою руку, Дина", и Дина взяла его подъ руку. Это была единственная перемѣна въ ихъ обращеніи другъ съ другомъ, со времени ихъ послѣдней прогулки. Но ни близость разлуки, ни неизвѣстность будущаго не могли погасить въ душѣ Адама радостнаго чувства, отнять у него сладкаго сознанія, что Дина любитъ его. Онъ рѣшилъ остаться на фермѣ на весь вечеръ: ему хотѣлось какъ можно дольше побыть съ ней.
-- Смотри-ка! Вонъ идетъ Адамъ съ Диной, сказалъ мистеръ Пойзеръ, отворяя первыя воротца въ изгороди ближняго поля.-- А я-то въ толкъ не могъ взять, отчего его не было въ церкви. Послушай, добавилъ добродушный Мартинъ послѣ минутнаго молчанія,-- какъ ты думаешь, что мнѣ сейчасъ пришло въ голову?
-- Я думаю, на этотъ разъ ты недалекъ отъ истины, потому что трудно не видѣть того, что у тебя передъ носомъ. Вѣрно ты хочешь сказать, что Адамъ влюбленъ въ Дину?
-- А развѣ ты уже догадывалась объ этомъ и раньше?
-- Конечно, догадывалась, отвѣчала мистрисъ Пойзеръ, не допускавшая мысли, что ее могутъ захватить врасплохъ.-- Я не изъ тѣхъ людей, которые видятъ кошку въ молочной и не могутъ понять, зачѣмъ она туда забралась.
-- Но ты никогда ни словомъ объ этомъ не заикалась!
-- Я не прогорѣлое рѣшето, въ которомъ ничто не удержится. Могу и помолчать, когда не вижу надобности болтать языкомъ.
-- Но Дина не пойдетъ за него, какъ ты думаешь?
-- Я думаю, что нѣтъ, отвѣчала мистрисъ Пойзеръ,-- на этотъ разъ не совсѣмъ осторожно, потому что она была далека отъ мысли о возможности сюрприза съ этой стороны.-- Если она когда и выйдетъ замужъ, такъ только за методиста, да и то за калѣку.
-- А какъ было-бы хорошо, если-бы они поженились, замѣнилъ Мартинъ, склонивъ голову на бокъ въ пріятномъ созерцаніи своей новой идеи,-- Я думаю, и тебя-бы это порадовало, а?
-- Еще-бы! По крайней мѣрѣ, я тогда, была-бы увѣрена, что она не уѣдетъ отъ насъ за тридцать миль въ этотъ свой Сноуфильдъ, когда у меня здѣсь живой души нѣтъ, съ кѣмъ перемолвиться словомъ,-- только сосѣдки, всѣ мнѣ чужія, и притомъ, по большей части такія неряхи, что будь у меня псуда въ молочной въ такомъ видѣ, какъ у нихъ, мнѣ стыдно было-бы показаться въ люди. Еще-бы на рынкѣ не было прогорклаго масла! А ужъ какъ-бы я была рада видѣть ее, бѣдняжку, пристроенной по человѣчески! Былъ-бы у нея хоть свой уголъ, а ужъ бѣльемъ и пухомъ на подушки мы-бы ее не обидѣли: вѣдь послѣ моихъ родныхъ дѣтей она мнѣ ближе всѣхъ. Когда она въ домѣ, чувствуешь себя какъ-то безопаснѣе; она точно снѣжинка чистая, упавшая съ неба; имѣя ее за спиной, можно грѣшить за двоихъ.
-- Дина! закричалъ Томми, пускаясь бѣгомъ ей на встрѣчу,-- мама говоритъ, что ты выйдешь замужъ за методиста, да еще за калѣку. Какая, должно быть, ты глупая!
Послѣ этого комментарія Томми ухватился обѣими руками за платье Дины и принялся выплясывать вокругъ нея танецъ, долженствовавшій служить выраженіемъ его дружескихъ чувствъ.
-- Знаете, Адамъ, намъ очень недоставало васъ во время пѣнія, сказалъ мистеръ Пойзеръ.-- Какъ это случилось, что насъ не было въ церкви?
-- Мнѣ хотѣлось повидать Дину, сказалъ Адамъ; -- она скоро отъ насъ уѣзжаетъ.
-- Эхъ, парень, кабы ты убѣдилъ се остаться! Найди-ка ей хорошаго мужа въ нашемъ приходѣ; если найдешь, мы, такъ и быть, простимъ тебя за то, что ты сегодня не былъ въ церкви... Во всякомъ случаѣ, надѣюсь, она не уѣдетъ отъ насъ до пожинокъ. Ты, конечно, придешь къ намъ ужинать въ среду. Будутъ Бартль Масси и, можетъ быть, Крегъ. Смотри-же, приходи ровно въ семь; моя хозяйка терпѣть не можетъ, когда опаздываютъ.
-- Непремѣнно приду, если будетъ можно, сказалъ Адамъ.-- Но навѣрное не могу обѣщать, потому что часто случается, что работа задержитъ... Значитъ, вы остаетесь до конца недѣли, Дина?
-- Да, да, мы ее просто не пустимъ, сказалъ мистеръ Пойзеръ.
-- Ей не зачѣмъ торопиться, добавила мистеръ Пойзеръ.-- Въ пустой печи и безъ нея наврядъ-ли что переварится или сбѣжитъ. Успѣетъ еще наголодаться въ этомъ голодномъ краю.
Дина улыбнулась, но не обѣщала остаться, и разговоръ перешелъ на другое. Такъ шли они по солнышку, не спѣша, болтая о разныхъ разностяхъ, то останавливаясь взглянуть, какъ паслось большое стадо гусей, то оглядывая вновь поставленныя копны, то дивясь изобилію плодовъ, которые въ этотъ годъ принесло старое грушевое дерево. Нанси и Молли давно уже ушли впередъ, рядышкомъ, причемъ у каждой былъ въ рукахъ тщательно завернутый въ носовой платокъ молитвенникъ, въ которомъ ни та, ни другая ничего не могли разобрать, кромѣ заглавныхъ буквъ, да слова "Аминь".
Да, всякій досугъ покажется суетливой дѣятельностью, въ сравненіи съ прогулкой по полямъ въ солнечный день, послѣ вечерней воскресной службы,-- съ прогулкой, какія бывали въ то доброе, досужее время, когда парусное суденышко, скользящее по сонной поверхности канала, бы; о самоновѣйшимъ способомъ передвиженія, когда всѣ молитвенники были въ старыхъ коричневыхъ кожаныхъ переплетахъ и съ замѣчательною аккуратностью открывались всегда на одномъ и томъ-же мѣстѣ. Теперь досуга нѣтъ болѣе: онъ ушелъ туда, куда ушли самопрялки, почтовые дилижансы и коробейники, раскладывавшіе свой товаръ прямо на солнышкѣ у дверей вашего дома. Глубокомысленные философы, можетъ быть, скажутъ вамъ, что главная цѣль паровыхъ машинъ -- доставить досугъ человѣчеству. Не вѣрьте имъ: паръ создалъ только пустоту, которую безпокойная мысль человѣческая стремится заполнить. Даже праздность въ наше время жаждетъ дѣятельности, жаждетъ развлеченій: ей нужны увеселительныя поѣздки, музеи, картинныя галлереи, періодическая литература и сенсаціонные романы. Она не прочь даже окунуться въ науку и мимоходомъ заглянуть въ микроскопъ. Совсѣмъ другимъ человѣкомъ былъ досугъ добраго, стараго времени: онъ читалъ одну "свою" газету, дѣвственно свободную отъ всякихъ передовицъ, и не зналъ тѣхъ періодическихъ волненій, какія мы переживаемъ теперь каждый день, съ приближеніемъ часа прибытія почты. Старый досугъ былъ господинъ созерцательнаго склада ума, спокойнаго міровоззрѣнія, дородный и крѣпкій, съ превосходнымъ пищевареніемъ, не нарушаемымъ никакими "вопросами", счастливый своею неспособностью заглядывать въ корень вещей и предпочитавшій самыя вещи. Жилъ онъ по большей части въ деревнѣ, среди живописныхъ усадебъ и иныхъ пріятныхъ сельскихъ убѣжищъ; любилъ бродить гдѣ-нибудь подъ стѣной фруктоваго сада, вдыхая ароматъ абрикосовъ, пригрѣтыхъ теплымъ полуденнымъ солнышкомъ, или уединяться въ тѣни, подъ грушевымъ деревомъ, и подбирать падающія спѣлыя груши; знать не хотѣлъ церковныхъ службъ въ будніе дни и былъ ничуть не худшаго мнѣнія о воскресной проповѣди, когда она давала ему возможность вздремнуть и даже проспать ее всю, начиная съ вступительнаго текста и вплоть до самаго отпуска. Онъ предпочиталъ вечернюю службу, потому-что она короче, и не стыдился въ этомъ сознаться, ибо совѣсть у него была спокойная, покладистая, широкая, какъ онъ самъ, выносившая огромное количество портвейна и пива, незнакомая ни съ сомнѣніями, ни съ угрызеніями, ни съ возвышенными стремленіями къ идеалу. Жизнь была для него не долгомъ, а синекурой. Онъ побрякивалъ гинеями въ своихъ карманахъ, съѣдалъ свой обѣдъ и спалъ сномъ праведника, потому-что развѣ онъ не исполнилъ положеннаго, отбывъ въ воскресенье вечернюю службу въ церкви?
Милый досугъ добраго, стараго времени! Не будьте къ нему слишкомъ строги и не судите его по нашимъ современнымъ законамъ: вѣдь онъ не бывалъ въ Эксетеръ-Голлѣ, не слушалъ популярныхъ проповѣдниковъ и не читалъ философскихъ трактатовъ о злобахъ дня.