ГЛАВА XLIV.
Вскорѣ послѣ страннаго появленія м-съ Гольтъ въ Трансомъ-Кортѣ, Эстеръ посѣтила вторично своего отца. Ломфордскіе ассизы приближались; судъ надъ Феликсомъ Гольтомъ долженъ былъ начаться черезъ десять дней и, по нѣкоторымъ намекамъ въ письмахъ отца, Эстеръ видѣла, что онъ не надѣялся на хорошій исходъ дѣла. Гарольдъ Трансомъ, говоря раза два или три объ этомъ предметѣ, выразилъ надежду, что молодой человѣкъ легко выпутается изъ затруднительнаго своего положенія, но эти слова не могли уменьшить ея безпокойства, а она не хотѣла продолжать разговора о Феликсѣ Гольтѣ и спрашивать Гарольда на чемъ онъ основывалъ свои надежды. Со времени ихъ объясненій на террасѣ, Гарольдъ все дѣлался болѣе и болѣе нѣжнымъ, умоляющимъ, влюбленнымъ; а Эстеръ, подъ вліяніемъ мыслей смущавшихъ и терзавшихъ ее, мыслей, которыя казалось колебали ея увѣренность, что жизнь была не простая сдѣлка съ тѣмъ, что противорѣчитъ идеально-нравственному образцу,-- принимала теперь гораздо пассивнѣе его ухаживанье, начиная яснѣе понимать, что, выйдя замужъ за Гарольда Трансома, она оставляла на вѣки за собою вольный воздухъ вершинъ и свѣтлую искренность истинной любви, и должна была довольствоваться жизнью, полной мелочнымъ удовольствій и лѣниваго, безцѣльнаго довольства, въ которой поэзія заключалась только въ книгахъ и возвышенныя идеи надо было снимать съ полокъ книжныхъ шкаповъ, когда мужъ обращался къ нимъ спиною. Но повидимому, всѣ внѣшнія условія, вмѣстѣ съ ея благороднымъ сочувствіемъ къ Трансомамъ, и съ тѣми природными стремленіями, противъ которыхъ она однажды начала бороться, дѣлали эту мелочную жизнь лучшей долей, ей выпадающей. Въ подобномъ-то полугрустномъ, полудовольномъ смиреніи передъ тѣмъ, что называется свѣтскимъ благоразуміемъ, находилась Эстеръ, когда она поѣхала во второй разъ къ отцу.
Маленькій пасторъ былъ очень встревоженъ и никакъ не могъ смиренно покориться мысли, начинавшей его преслѣдовать и днемъ и ночью, что Феликсъ могъ подвергнуться позорному наказанію -- ссылкѣ за убійство, фактъ котораго не могло опровергнуть никакое свидѣтельство, представленное въ его пользу.
-- Меня нѣсколько успокоивали увѣренія людей знающихъ, сказалъ м-ръ Лайонъ,-- что если даже онъ будетъ признанъ виновнымъ въ томъ дѣлѣ, въ которое онъ былъ роковымъ образомъ вовлеченъ, все же наказаніе могло быть смягчено добрымъ, хорошо расположеннымъ судьей, обращающимъ вниманіе на невидимую дѣятельность души, ибо дѣйствія, кажущіяся одинаковыми по внѣшнимъ признакамъ и слѣдствіямъ, также глубоко разнятся другъ отъ друга, какъ разнятся ударъ ножа рукою доктора, отъ подобнаго же удара рукою разбойника. Но теперь говорятъ, что назначенный судья человѣкъ строгій, и питаетъ предразсудокъ противъ всѣхъ новыхъ умовъ, не придерживающихся старой рутинѣ.
-- Я буду присутствовать въ судѣ батюшка, сказала Эстеръ, не рѣшаясь прямо, даже отцу, выразить своего затаеннаго желанія -- Я замѣтила м-съ Трансомъ, что мнѣ хотѣлось бы поѣхать въ Ломфордъ, она отвѣчала что сама, въ былыя времена, всегда посѣщала ассизы и что съ удовольствіемъ повезетъ меня. Вы будете тамъ батюшка?
-- Конечно; меня пригласили быть свидѣтелемъ въ пользу Феликса, на счетъ его характера и прошедшей жизни. Я представлю доказательства, что онъ всегда былъ врагомъ бунтовъ и насилія, и что онъ заранѣе предупреждалъ объ опасности. Для насъ, знающихъ его, кажется страннымъ, чтобъ объ немъ можно было быть противоположнаго мнѣнія, но мало людей, которые скажутъ слово за него, хотя я много надѣюсь на свидѣтельство м-ра Гарольда Трансома, если, какъ ты говоришь, онъ намѣренъ отложить въ сторону всѣ мелкія соображенія и сказать всю истину.
-- Онъ очень добръ и способенъ на всякое благородное дѣло, сказала Эстеръ.
-- Это хорошо; я твердо убѣжденъ, что злые люди стараются повредить Феликсу. "Дуфильдскій стражъ " постоянно пишетъ о немъ, какъ объ одномъ изъ тѣхъ вредныхъ людей, которые стремятся возвысить себя безчестіемъ своей партіи, и которые не настоящіе друзья народа, но стараются только обратить на себя вниманіе своими громкими криками. Вотъ это именно меня и терзаетъ: мрачная судьба этого молодаго человѣка -- крестъ, который я ношу и днемъ, и ночью.
-- Батюшка, начала Эстеръ, застѣнчиво и въ глазахъ ея блеснули слезы,-- я желала бы его видѣть передъ судомъ. Могу я? Спросите вы его? Возьмете меня съ собою?
Лайонъ поднялъ на нее свои влажные глаза и молча смотрѣлъ на нее въ продолженіи нѣсколькихъ минутъ. Новая мысль блеснула въ его головѣ, но природная деликатность не допустила его даже внутренно удовлетворить своему любопытству, которое казалось нарушеніемъ священной тайны.
-- Я не вижу ничего, что помѣшало бы исполниться твоему желанію, милое дитя мое, если ты пріѣдешь довольно рано и попросишь м-съ Трансомъ выпустить тебя гдѣ нибудь въ приличномъ мѣстѣ -- положимъ у дома индепендентскаго проповѣдника, гдѣ я тебя буду ждать и провожу въ тюрьму. Я скажу заранѣе объ этомъ Феликсу и онъ, конечно, обрадуется увидѣть твое лицо еще разъ; онъ можетъ быть уѣдетъ далеко и будетъ для тебя какъ бы мервымъ, хотя бы....
Этого было слишкомъ много для Эстеръ. Она обвила руками шею отца и начала всхлипывать какъ ребенокъ. Слезы были несказаннымъ облегченіемъ для нея, послѣ столь долгой внутренней борьбы, неимѣвшей никакого внѣшняго исхода. Старикъ былъ также глубоко тронутъ и, крѣпко сжавъ своего дорогаго ребенка, безмолвно молился.
Ни одинъ изъ нихъ не произнесъ ни слова въ продолженіи нѣсколькихъ минутъ; наконецъ Эстеръ подняла голову, отерла свои слезы и игривымъ движеніемъ, хотя на лицѣ ея не видно было и тѣни улыбки, прижала свой платокъ къ щекамъ отца. Тогда взявъ ее за руку старикъ торжественно произнесъ:
-- Великій и таинственный даръ, моя Эстеръ,-- сродство душъ, благодаря которому мнѣ часто казалось, что въ самую горькую минуту страданія, наши души какъ бы предвкушаютъ небесное блаженство. Я говорю такъ, не на вѣтеръ, но какъ перенесшій это на опытѣ. И странная истина, что только въ горечи разставанія мы познаемъ всю глубину любви.
На этомъ свиданіе ихъ кончилось, и м-ръ Лайонъ не спросилъ ни слова о томъ, какъ Эстеръ полагала устроить свои дѣла съ Трансомами.
Послѣ этой бесѣды, ясно показавшей ему, что случившееся съ Феликсомъ болѣе трогало Эстеръ чѣмъ онъ полагалъ, пасторъ не чувствовалъ никакого желанія вызывать образы ея будущаго, столь отличнаго отъ судьбы, предстоявшей Феликсу. И Эстеръ впрочемъ была бы не въ состояніи отвѣчать на подобные вопросы. Быстро промелькнувшія недѣли не возбудили въ ея умѣ болѣе яснаго, опредѣленнаго взгляда на ея будущую судьбу, она только чувствовала то грустное разочарованіе, которое всегда слѣдуетъ за фактическимъ знакомствомъ съ тѣми предметами, которыхъ мы въ воображеніи рисовали себѣ столь обворожительными. Но замѣчательно, что она почти вовсе не думала о возможности сдѣлки, которая доставила бы ей большую часть состоянія и вмѣстѣ съ тѣмъ удовлетворила бы ея желаніе оставить Трансомамъ ихъ родной кровъ. Близкое знакомство съ этимъ семействомъ выдвинуло его на первый планъ въ ея размышленіяхъ о будущемъ; постепенное, неуклонное ухаживаніе за нею Гарольда вліяло на нее такъ, что стушевало всѣ остальные неопредѣленные туманные планы; а одинокое богатство, съ которымъ внѣ утопіи она не знала что и дѣлать, казалось ей столь же мрачнымъ, хладнымъ и непривлекательнымъ, какъ предложеніе почестей въ чужой, невѣдомой странѣ.
Эстеръ не любила одинокой жизни. Въ ея характерѣ было смѣшеніе многихъ добрыхъ качествъ, которыхъ совершенное развитіе лежало въ бракѣ. Она чувствовала, что теперь представлявшійся ей выборъ судьбы былъ окончательнымъ. Ея юное, свѣжее сердце обуреваемое сильными чувствами, терзаемое фактически существующими предметами, никогда не задумывалось о будущихъ возможныхъ явленіяхъ. Ей казалось, что она, въ эту минуту, стояла на первомъ и послѣднемъ перекресткѣ двухъ противоположныхъ путей, по одному изъ которыхъ суждено было идти ея жизни. Въ одномъ отношеніи она была совершенно права. Только въ свѣжей юности возможенъ выборъ того пути, который придаетъ единство всей жизни и дѣлаетъ память храмомъ, въ которомъ всѣ приношеніи и жертвы, всѣ изліянія радости и горя, составляютъ неразрывную повѣсть, освященную одной вѣрой, однимъ поклоненіемъ.