IV. Duaellium
-- Как! Ты это знаешь и участвуешь в заговоре? Что ты мне такое говоришь?! -- вскричал, сбитый с толку, император.
-- Сущую правду, ваше величество. Должен я сделать вид, что участвую, принимая в резон мою должность. Как могу я узнать, что намерены делать заговорщики, если не притворюсь, что хочу способствовать их замыслам?
-- А, это другое, брат, дело! -- сказал император, видимо, начиная, верить и значительно успокаиваясь, что сказалось на темпе выколачивания им марша. Но он все еще низал глазами Палена. Внутренне Пален отдохнул, но не дал охватившей его радости избавления от смертельной опасности сказаться в выражении лица и голоса. С деловой сухостью он докладывал:
-- Я вступил в число заговорщиков, чтобы следить за всем, и, зная все, иметь возможность предупредить замыслы ваших врагов и охранять вас. Итак, ваше величество, не беспокойтесь, и скоро все станет вам известно.
-- Я хочу знать все сейчас, -- упрямо сказал император. Но Пален видел, что он уже совершенно ему поверил и внутренне отдыхает, испытывая то же блаженное ощущение минующей опасности, которое только что испытал сам Пален.
-- Дайте плоду созреть, ваше величество, -- говорил военный губернатор. -- Он сам спадет в ваши руки. Вы знаете, что я уже предупредил два заговора против вашей особы.
-- Знаю. Ты -- верный мне слуга! -- дружественно положив руку на плечо Палена и смотря на него изменившимся, мягким, глубоким, задумчивым взглядом, сказал Павел Петрович. -- Ты -- верный мне слуга! -- повторил он с оттенком благодарной признательности.
-- Да, ваше величество, я верен, -- сказал Пален, и слеза блеснула на его реснице.
-- Положение мое, однако, столь же опасно, как было и моего отца. Я удостоверен в этом из источника, который никому, кроме меня, недоступен. Я знаю на этот счет больше, чем знаешь ты. Положение мое опаснейшее, -- говорил император.
Пален отвечал:
-- Не старайтесь проводить сравнений между вашими опасностями и опасностями, угрожавшими вашему отцу. Он был иностранец, а вы русский. Он русских не любил и удалял от себя. Вы русских приближаете и даровали крепостным, яко свободнорожденным, право присягать священной особе вашей. Вы возводите российское низменное шляхетство в рыцарское достоинство, вводя его сим в круг европейской аристократии. Отец ваш не был коронован, а вы коронованы. Он раздражил против себя гвардию, а вам она предана.
-- Кроме офицеров, Пален, кроме офицеров!
-- Но и их вы имеете в руках, введя в гвардейские полки гатчинские, модельные ваши войска. Отец ваш преследовал православное духовенство, а вы почитаете его и украсили знаками отличия митрополитов. В 1762 году не было, почитай, никакой полиции в Петербурге, а ныне она так усовершенствована, что не делается ни шага, не говорится ни слова помимо моего ведома.
-- А намерения императрицы? -- спросил Павел, жадно ловивший утешительные слова проводимой генерал-губернатором параллели.
-- Каковы бы ни были намерения императрицы, она не обладает гением и смелостью вашей матери. У ней к тому же двадцатилетние дети, а вам в 1762 году было только 7 лет, -- не сморгнув глазом, отвечал Пален.
-- Все это правда. Но не надо дремать, -- сказал успокоенный император.
-- Я и не дремлю, ваше величество.
-- Если не дремлешь, скажи имена заговорщиков.
-- Одного я вам назвал, -- с открытым лицом, глядя прямо в глаза императору, сказал Пален, между тем как ум его усиленно работал над задачей вывернуться из нового затруднения.
-- Назови прочих, -- настойчиво приказал Павел.
-- Что будет, если я их вам назову. Где найдете вы ясные доказательства слов моих? Ибо преступное сие злоумышление еще только зреет в сердцах и воспаленных головах, почти одного меня и имея скрепой.
-- Так как же, братец? Что-то больно хитро, -- с сомнением уже допытывался Павел.
-- Надо вам видеть в лицо заговорщиков самому, слышать все и убедиться в их преступном замысле, -- говорил Пален, сам чувствуя, что сбивается и изобретательный ум его бьется в мучительном усилии найти лазейку.
-- Что же, ты дашь мне возможность скрыто присутствовать на собрании злоумышленников? -- спросил Павел.
Вдруг взор военного губернатора упал на великолепный, золотообрезный волюм, лежавший на столе императора, и он прочел четкую надпись на корешке. Мгновенно смелая до безумной дерзости мысль ослепила искушенный в кознях ум графа Палена.
"Ich habe die Pfiffologie sthudiren" -- повторил граф про себя любимую свою поговорку.
-- У меня есть особливый план, ваше величество, -- сказал он вслух.