XVII. Голгофа
Император подмигнул Бенигсену и разразился хохотом, потирая руки.
-- C'est exsellent! -- воскликнул он. -- Какова наглость, а? Пусть пожалуют сюда голубчики. Мы их накроем, как стаю дроздов сетью. Пален там? -- спросил император, указывая на дверь за ковром.
-- Ваше величество, графа Палена там нет, -- угрюмо ответил Бенигсен.
-- Как нет? Что вы говорите? -- встревожился император. -- Но ведь именно условлено было, что он будет там ожидать моего знака? Что помешало ему выполнить мое повеление?
-- Палена нет за этой дверью. Он с батальоном охраняет главный вход замка. За этой дверью никого нет, ваше величество. Но я здесь.
И, говоря это, генерал Бенигсен обнажил шпагу.
-- Измена! Караул, вон! -- закричал император, бросаясь к двери.
Но Бенигсен поднял шпагу и приблизил ее конец к груди императора.
-- О, я погиб! Меня предали! Мне подло изменили! О, Пален! Пален! -- простонал в тоске император.
-- Ваше величество, жизнь ваша в моих руках, -- сказал Бенигсен по-немецки, -- но именно потому она в безопасности. Если только захотите сами спасти себя! Выслушайте меня и оставайтесь спокойно на месте. Ибо при малейшей вашей попытке двинуться моя шпага пронзит вам сердце. Клянусь Архитектором вселенной!
И Бенигсен начертал знак в воздухе концом своей шпаги. Император в ужасе отступил, уставя взор на конец шпаги.
-- Император Павел Первый! -- торжественно сказал Бенигсен, -- почему отступаешь ты в ужасе пред священным знаком, мною начертанным? Или ты вспоминаешь клятвы юности, принесенные тобою в священном собрании строителей храмины блаженства человеческого? Воззри на изображения сего ковра и приведи на память твои поступки. Исполнил ли ты клятвы, тобою принесенные!
-- Проклятие вам, демоны и человекоубийцы! -- вскричал император. -- Проклятие вам, лжецы и лицемеры, губители царей и народов! Вы, завлекающие неопытных, развратители невинных, слуги тьмы, одевающиеся в облачения ангелов света! Да поразит вас небесная молния! Ко мне, Иисусе! Иисусе! -- возопил, ломая руки, император. -- Ты, чьи святые Страсти я носил на себе! Спаси, спаси своего помазанника!
-- Напрасно призываешь Галилеянина, он тебе не поможет, -- с адской усмешкой сказал Бенигсен. -- Император Павел Первый! Я прислан свершить приговор над тобою. Но еще могу спасти тебя. Есть средство к тому. Подпиши сейчас бумагу, которую дам тебе.
-- Бумагу? Какую? Что еще требуют они от меня?
-- Ваше величество, -- меняя тон и обращение, сказал Бенигсен, -- подпишите мир с Англией, восстановление торговых договоров, уничтожение эмбарго, наложенного на английские товары, отказ от острова Мальты и от права держать флот свой в Средиземном море, отозвание войск, идущих походом для соединения с войсками Наполеона Бонапарта и нападения на индийские владения Британии, отказ от союза с нейтральными морскими державами и вступление Российской империи в коалицию держав против Франции. Пошлите сейчас вернуть курьера, вами сегодня посланного с распоряжениями о занятии Ганновера. И вы будете спасены. И будете спокойно царствовать. Я проведу вас к Палену, а вся шайка продажных мерзавцев, изменивших вам, будет арестована. Ваше величество, согласитесь подписать бумагу, ибо, кроме блага человечеству, сие ничего не принесет. Наполеон Бонапарт есть исчадие безбожия и бунта. Можете ли вы, монарх законный, что общее иметь с сим узурпатором? Именем свободы, истины, разума и добродетели умоляю вас согласиться и поспешить исполнить предлагаемое вам требование!
-- Подписать отречение от всех прав, от всего будущего моего народа и моей страны в пользу Англии? Никогда! Клянусь святейшими язвами Спасителя моего, никогда! -- восторженно и с невыразимым величием произнес император. -- Ценою такого предательства не куплю жизни и престола.
-- Умри же, несчастный! -- проскрежетал Бенигсен. -- Вот сейчас войдет к тебе брат-палач и шайка пьяных убийц!
-- Гнусный предатель, -- сказал император, -- или ты думаешь, что я боюсь смерти и дорожу сею юдолью скорби и плача! С юных лет испытал я единую токмо горечь, всюду видел низость и змеиную измену. Я познал людей и всю черноту их сердец. И без сожаления покину землю. Но ужасно думать мне, что невинная кровь моя падет на народ мой, что он искупит ее великими страданиями! Кровь рождает кровь. Я принял престол мой оскверненным и окровавленным, и сын мой, -- о, горе! восставший против родного отца! -- взойдет на этот престол, обагрив его отцовской кровью. Отцеубийство! Цареубийство! О, ужас! О, мрак ночи смертной! Я вижу Россию опустошенной, завоеванной, разделенной! Я вижу Россию в огне пожаров, загроможденную ужасно истерзанными телами мужей, жен и детей! Я вижу... Боже, скрой от меня грядущее! Затми мне ум!
Тут донесся гул шагов многих людей, приближавшихся к спальне.
-- Кончено. Я уже не могу спасти вас. Молитесь, ваше величество, -- вложив шпагу в ножны, сказал генерал Бенигсен.
Тогда император Павел Первый, самодержец всероссийский, поднял очи и произнес нижеследующее:
-- Боже духов и всякие плоти! Ты, предающий меня на смерть, покажи народу моему невинности мою и правду! Боже миров, если Ты есть, обличи клеветников моих! Восстанови светлую память обо мне в стране моей. Боже, прости сына моего и не вмени народу моему преступление его и невинную кровь мою!
Тут с шумом вошли в спальню убийцы и впереди их граф Николай Зубов. Наклонив безобразную голову на бычьей шее и голиафовом туловище, с налившимся кровью лицом, как мясник, шел он на убийство, пьяный не столько от множества поглощенной им водки, пунша и вина, сколько от годами скопленной злобы и ненависти.
Подойдя к императору Павлу, он размахнулся и кулаком, в котором зажата была выставленная углом большая, жалованная, золотая табакерка, со всего плеча нанес удар в висок императору.
Сраженный ударом, император упал, захрипел, и кровавая пена клубом забила из уст его.
-- Тащите его на кровать! Тащите на кровать! -- закричал князь Яшвиль.
Множество рук протянулось и вцепилось в маленькое тело императора. Они потащили и понесли его вглубь покоя и, положив на узкую походную кровать, все столпились над ним.
Тогда генерал Бенигсен задернул тяжелую занавесь в арке, так что там стало совершенно темно.
Повернувшись затем к стене, Бенигсен заложил руки за спину и стал рассматривать висевшие пейзажи.
За занавесью сначала слышались проклятия, ругательства и почти звериное рычание, слышалась возня, глухие удары по мягкому и вдруг на несколько мгновений сделалась полная тишина.
Бенигсен сложил руки, как делают лютеране, когда молятся, и благоговейно прошептал немецкую молитву.
Вдруг рванули занавесь. Гвардейцы один за другим выходили, растрепанные с воспламененными лицами, дико блуждающими глазами.
-- Мы с ним покончили! -- с ужасной усмешкой сказал поручик Измайловского полка Скарятин. -- Не будет нас больше мучить на вахтпарадах!