Монахи.
Къ богословамъ всего ближе стоятъ, по своему благополучію, такъ называемые религіозы или монахи, хотя оба эти наименованія одинаково мало подходятъ къ нимъ: большинство ихъ имѣютъ очень мало общаго съ религіей; съ другой стороны, нѣтъ людей, которые бы чаще встрѣчались на всѣхъ улицахъ и перекресткахъ {Наперекоръ своему названію монаховъ, то-есть "отшельниковъ".}. Что за несчастный народъ были бы монахи безъ моей помощи! Они служатъ предметомъ такой всеобщей антипатіи, что даже встрѣтиться съ монахомъ считается дурною примѣтой. Но за-то, по моей милости, какого они высокаго мнѣнія о себѣ! Начать съ того, что благочестіе они считаютъ своимъ исключительнымъ удѣломъ; высшее же благочестіе они полагаютъ въ возможно полномъ невѣжествѣ: не умѣть даже читать, это въ ихъ глазахъ идеалъ благочестія. Читая ослинымъ голосомъ свои псалмы, безъ всякаго выраженія и пониманія, они воображаютъ, что доставляютъ величайшее наслажденіе слуху Святыхъ. Иные изъ нихъ бахвалятся своей неопрятностью и нищенскою жизнью. Съ дикимъ завываньемъ выпрашиваютъ они у дверей милостыню. Назойливою толпой наполняютъ они постоялые дворы, публичные экипажи, суда, къ немалому ущербу для настоящихъ нищихъ. Своею нечистоплотностью, невѣжествомъ, грубостью, безцеремонностью эти милые люди хотятъ, какъ они сами утверждаютъ, представить намъ собою живой образъ Апостоловъ. Забавно видѣть, какъ все у нихъ предусмотрѣно, предписано, разсчитано съ математическою точностью, не допускающей ни малѣйшаго отступленія: сколько должно быть узловъ на башмакѣ, какого цвѣта перевязь, какой окраски должна быть одежда, изъ какой матеріи, и какой ширины поясъ, какого фасона и какихъ размѣровъ капюшонъ, сколько пальцевъ въ діаметрѣ должна имѣть тонзура, сколько часовъ надо спать, и т. д. Насколько, однако, неудобно подобное однообразіе, при безконечномъ разнообразіи тѣлесныхъ и духовныхъ особенностей людей, -- это слишкомъ очевидно. И однако, этими-то вотъ, именно, пустяками они всего болѣе и дорожатъ; и не только кичатся ими передъ мірянами, но и другъ друга изъ-за нихъ презираютъ. Эти люди, исповѣдующіе и проповѣдующіе апостольскую любовь и милость, готовы душить другъ друга за горло изъ-за того, что поясъ, напримѣръ, не такъ опоясанъ, или что одежда нѣсколько болѣе темнаго цвѣта, чѣмъ предписано. Есть между ними дотого строгіе въ своемъ благочестіи, что сверху одѣваютъ шерстяное, а на тѣло надѣваютъ полотняное; другіе, наоборотъ, сверху носятъ полотно, а подъ нимъ -- шерсть. Есть и такіе, что боятся дотронуться до денегъ, какъ до яда, за то не прочь выпить или побаловаться съ женщинами. Наконецъ, всего болѣе озабочены они тѣмъ, чтобы во всемъ отличаться отъ мірянъ. Вообще же они стараются не столько о томъ, чтобы походить на Христа, сколько о томъ, чтобы другъ на друга не походить. Вотъ почему такое наслажденіе доставляютъ имъ ихъ орденскія клички. Одни съ гордостью называютъ себя вервеносцами; но вервеносцы, въ свою очередь, раздѣляются на такъ называемыхъ колетовъ, миноровъ, минимовъ, буллистовъ. За вервеносцами идутъ Бенедиктинцы, Бернардинцы, Бригиттинцы, Августинцы, Вильгельмиты, Якобиты -- точно недостаточно имъ имени христіанъ!...
Монахи передъ судомъ Христа.
Большинство ихъ придаютъ такое значеніе исполненію своихъ обрядовъ и уставовъ, что и царство небесное считаютъ не вполнѣ достаточной для себя наградой. Имъ и въ голову не приходитъ, что Христосъ, чего добраго, не обратитъ на все это никакого вниманія, а потребуетъ лишь отчета въ исполненіи единственной своей заповѣди -- любви къ ближнему. Между тѣмъ, съ чѣмъ предстанутъ передъ Христомъ эти люди въ день послѣдняго суда? Одинъ покажетъ ему свою брюшину, растянутую рыбою всѣхъ сортовъ и видовъ: другой вывалитъ сотню пудовъ псалмовъ; третій начнетъ перечислять миріады постовъ и сошлется при этомъ на свой желудокъ, сколько разъ рисковавшій лопнуть отъ розговѣнья послѣ каждаго поста; четвертый вывалитъ такую кучу обрядовъ, что ими можно было бы нагрузить семь купеческихъ судовъ; пятый будетъ бахвалиться, что въ теченіе 60 лѣтъ ни разу не прикоснулся къ деньгамъ иначе, какъ надѣвъ предварительно на руку двойную перчатку; шестой принесетъ свой плащъ, дотого пропитанный грязью и потомъ, что послѣдній бурлакъ не захотѣлъ бы надѣть его; седьмой сошлется на то, что онъ 60 лѣтъ прожилъ, какъ губка, не двинувшись съ мѣста; восьмой принесетъ съ собой хрипоту, пріобрѣтенную усерднымъ пѣснопѣніемъ; девятый -- нажитую въ одиночествѣ спячку; десятый -- оцѣпенѣвшій отъ продолжительнаго молчанія языкъ. А какъ прерветъ Христосъ этотъ безконечный потокъ бахвальства, да какъ скажетъ: "Откуда этотъ новый родъ іудеевъ? Единственный законъ признаю я истинно моимъ, но о немъ-то я до сихъ поръ ни слова не слышу! А, вѣдь, открыто, безъ всякой аллегоріи или притчи, обѣщалъ я въ свое время наслѣдіе Отца моего -- не капюшонамъ, не молитвословіямъ, не постамъ, но дѣламъ любви. Не хочу я знать людей, которые слишкомъ хорошо знаютъ свои подвиги. Эти люди, желающіе казаться святѣе меня, могутъ, если угодно, занять небеса Абраксазіевъ {Абраксазіями назывались послѣдователи одной греческой секты, которая, между прочимъ. учила о существованій 865 небесъ.}, либо прикажутъ выстроить себѣ новое небо тѣмъ, которые свои уставы ставили выше моихъ заповѣдей". Какими глазами, думаете вы, посмотрятъ они другъ на друга, когда выслушаютъ эти грозныя слова, и увидятъ, что отдано предпочтеніе передъ ними бурлакамъ и извозчикамъ?...
Благополучіе монаховъ. Ихъ сила.
Но что имъ въ томъ, когда, благодаря мнѣ, они вполнѣ счастливы своей надеждой? Хотя они и не принимаютъ прямого участія въ общественныхъ дѣлахъ, никто, однако, не осмѣлится относиться къ нимъ съ пренебреженіемъ, въ особенности къ нищенствующимъ монахамъ, которые держатъ въ своихъ рукахъ всевозможныя тайны всѣхъ и каждаго. Тайны эти они свято блюдутъ; правда, если иной разъ подъ пьяную руку явится желаніе позабавитъ другъ друга веселыми анекдотами, то они не прочь и поразсказать кое-что въ пріятельской компаніи, но при этомъ они ограничиваются лишь сущностью дѣла и умалчиваютъ имена. Другое дѣло, если кто на бѣду раздразнитъ этихъ осъ, тогда они сумѣютъ славно отплатить ему при первомъ же случаѣ, опозоривъ его имя въ публичной рѣчи, не называя, правда, по-имени, но намеками давая настолько ясно понять, о комъ идетъ рѣчь, что не пойметъ развѣ тотъ, кто вообще ничего не понимаетъ. И до тѣхъ поръ не перестанутъ они лаять, пока не заткнешь имъ глотку лакомымъ кускомъ.
Монашеское краснорѣчіе. Ученый проповѣдникъ. Другой ораторъ. Голосъ интонаціи.
А когда говорятъ они свои публичныя рѣчи, со всѣми пріемами ораторскаго искусства, самымъ забавнымъ образомъ воспроизводя всѣ ухватки и жесты, о которыхъ говорится въ сочиненіяхъ риторовъ, Боже безсмертный! какъ они тогда ломаются, какъ играютъ своимъ голосомъ, постоянно мѣняя интонацію, пуская по временамъ пѣвучія нотки, какъ рисуются, какъ играютъ своей физіономіей, какъ вскрикиваютъ! Таково это ораторское искусство, которое, какъ какое-нибудь таинство, передаютъ "братья" одинъ другому. Хотя мнѣ и не подобаетъ знать всѣ тайны этого искусства, однако я попытаюсь очертить его въ главныхъ линіяхъ, частью по собственнымъ наблюденіямъ, частью по догадкамъ. Ораторъ начинаетъ обыкновенно воззваніемъ -- пріемъ, который эти ораторы заимствовали у поэтовъ. Затѣмъ, собираясь говорить о христіанской любви, онъ начинаетъ вступленіемъ о Нилѣ, рѣкѣ египетской; или предполагая излагать тайну креста, очень удачно начинаетъ свою рѣчь съ Бэла, дракона Вавилонскаго. Посвящена ли бесѣда посту?-- ораторъ начинаетъ сначала говорить о двѣнадцати знакахъ зодіака. Идетъ ли рѣчь о вѣрѣ? -- предварительно ораторъ толкуетъ болѣе или менѣе обстоятельно о квадратурѣ круга. Самой мнѣ какъ-то довелось слышать одного отмѣннаго глупца -- то бишь ученаго -- который, собираясь передъ многолюдной и избранной аудиторіей говорить о тайнѣ Божественнаго Тріединства и желая блеснуть своею необыкновенною ученостью, а вмѣстѣ съ тѣмъ понравиться и ученымъ богословамъ, прибѣгъ къ слѣдующему оригинальному пріему. Онъ началъ съ азбуки, перешелъ къ словамъ, потомъ къ частямъ рѣчи, затѣмъ повелъ рѣчь о согласованій именъ и глаголовъ, существительнаго и прилагательнаго. Многіе изъ слушателей начинали недоумѣвать и бормотали уже себѣ подъ носъ гораціевскій стихъ: "Къ чему клонится вся эта чепуха?" Но вскорѣ дѣло разъяснилось. Оказалось -- такъ излагалъ ораторъ -- что элементы азбуки и грамматики содержатъ въ себѣ символическое отображеніе троичности. Никакой математикъ не сумѣлъ бы доказать этого болѣе очевиднымъ образомъ. Замѣтимъ мимоходомъ, что архибогословъ этотъ потѣлъ надъ этой рѣчью цѣлыхъ восемь мѣсяцевъ и такъ притупилъ свое зрѣніе, что врядъ ли теперь видитъ лучше крота въ норѣ; очевидно, острота ума у него развилась на счетъ остроты зрѣнія. Самъ онъ, впрочемъ, не особенно груститъ о своей слѣпотѣ и находитъ, что слава куплена имъ сравнительно недорогою цѣной. Слышала я еще одного восьмидесятилѣтняго старика, богослова, дотого ученаго, что можно было подумать -- самъ Скотъ въ его лицѣ воскресъ. Желая объяснить тайну имени Іисуса, онъ съ необычайною тонкостью доказалъ, что въ пяти буквахъ, составляющихъ это имя, содержится все, что только можно сказать о Немъ самомъ. Въ самомъ дѣлѣ, имя это имѣетъ лишь три падежа: явное указаніе на божественную троичность. Далѣе, первое падежное окончаніе этого имени есть буква S, второе -- буква М и третье -- буква U. Въ этомъ заключается неизреченная тайна, а именно: эти три буквы обозначаютъ, что Христосъ есть Summus, Medius и Ultimus -- Верхъ, Средина и Край. Оставалось разъяснить другую, еще болѣе сокровенную тайну. Для разрѣшенія ея ораторъ прибѣгъ къ математическому методу. Онъ разсуждалъ такъ. Если раздѣлить имя Jesus пополамъ, то одна буква останется въ серединѣ, именно буква S. У евреевъ эта буква называется Syn; но слово Syn по-шотландски значитъ грѣхъ. Итакъ ясно, что эта буква означаетъ то, что носитель имени Іисусъ явился въ міръ для того, чтобы уничтожить грѣхъ. Слушая съ напряженнымъ вниманіемъ столь оригинальное вступленіе, -- слушатели, въ особенности же богословы, пришли въ такой восторгъ, что съ ними едва не приключилось то же, что случилось нѣкогда съ Ніобой; что касается меня, то отъ неудержимаго смѣха со мной чуть не стряслась такая же бѣда, какая приключилась старому грѣховоднику Пріапу, когда онъ вздумалъ посмотрѣть на ночныя священнодѣйствія въ честь Канидіи и Сатаны. И было отъ чего! Когда, въ самомъ дѣлѣ, начинали подобнымъ вступленіемъ свои рѣчи этотъ грекъ Демосѳенъ или этотъ латинянинъ Цицеронъ? Они считали негоднымъ вступленіе, не имѣющее никакого отношенія къ предмету рѣчи. Но, вѣдь, подобнымъ же образомъ начинаютъ, когда случится, свою рѣчь и свинопасы -- для этого достаточно природнаго здраваго смысла! Наши ученые богословы сочли бы ниже своего достоинства слѣдовать столь вульгарному методу. Они полагаютъ, что, чѣмъ менѣе будетъ имѣть отношенія то, что они называютъ введеніемъ, къ предмету рѣчи, тѣмъ болѣе будетъ оно удовлетворять требованіямъ реторики: надо такъ ошеломить слушателя, чтобы онъ въ недоумѣнія бормоталъ про себя: "а интересно, куда онъ поворотитъ?.. Послѣ опредѣленія предмета рѣчи и вступленія, ораторъ приступаетъ къ третьей части своей рѣчи: къ изложенію. Здѣсь онъ ограничивается обыкновенно бѣглымъ и поверхностнымъ толкованіемъ какого-нибудь евангельскаго текста, -- какъ бы попутно и мимоходомъ, тогда какъ въ этомъ-то и должна бы была заключаться главная суть всей рѣчи. Далѣе, въ четвертый разъ перемѣнивши свою физіономію, ораторъ поднимаетъ какой-нибудь богословскій вопросъ, сплошь да рядомъ "не касающійся ни земли, ни неба", выражаясь словами греческой пословицы: это точно также, оказывается, входитъ въ число требованій ораторскаго искусства. Тутъ наступаетъ самый патетическій моментъ рѣчи. Приподнявъ свои богословскія брови, ораторъ оглушаетъ уши слушателей цѣлымъ градомъ громкихъ именъ: докторовъ величавыхъ, докторовъ тонкихъ, докторовъ тончайшихъ, докторовъ серафимскихъ, докторовъ святыхъ, докторовъ неопровержимыхъ. Тутъ-то пускаетъ онъ пыль въ глаза невѣжественной толпѣ своими большими и меньшими силлогизмами, заключеніями, предположеніями и прочей схоластической галиматьей. Послѣ этого остается еще одинъ, пятый актъ, въ которомъ предстоитъ оратору обнаружить всю свою артистическую виртуозность. Тутъ ораторъ выволакиваетъ на сцену какую-нибудь дурацкую и невѣжественную побасенку, выкопанную либо изъ Историческаго Зерцала, либо изъ Римскихъ дѣяній, и начинаетъ ее толковать сначала аллегорически, потомъ тропологически и наконецъ анагогически. Этимъ заканчивается обыкновенно чудовищное произведеніе, -- болѣе чудовищное, чѣмъ та химера, о которой говоритъ Горацій: "Человѣчьей головѣ", и т. д. Слыхали они отъ кого-то, что начинать рѣчь надо сдержаннымъ, негромкимъ голосомъ. И вотъ они начинаютъ свою рѣчь такъ тихо, что даже и себя едва ли слышатъ. Стоитъ говорить рѣчь, которую никто не можетъ слышать!... Слыхали они также, что для того, чтобы взволновать слушателей, надо возвышать голосъ. И вотъ, говоря обычнымъ тономъ, они вдругъ возвышаютъ голосъ до какого-то дикаго выкрикиванья, хотя бы это было ни къ селу ни къ городу. Право, подумаешь, что оратору было бы полезно прописать геллеборъ. Они слышали, далѣе, что, по мѣрѣ произнесенія рѣчи, ораторъ долженъ все болѣе и болѣе одушевляться. И вотъ, едва успѣвъ произнести обыкновеннымъ голосомъ нѣсколько первыхъ періодовъ, они вдругъ начинаютъ такъ вскрикивать, если бы даже сюжетъ и требовалъ полнаго хладнокровія, что подъ конецъ рѣчи у нихъ едва хватаетъ духу, и глядя на бѣднаго оратора, невольно боишься за него: вотъ-вотъ упадетъ онъ бездыханный! Наконецъ, вычитали эти господа у риторовъ, что оратору слѣдуетъ время отъ времени вызывать смѣхъ въ слушателяхъ. И вотъ, нашъ ораторъ изъ кожи лѣзетъ, чтобы уснастить свою рѣчь остротами -- любезная Афродита! что за милыя остроты и какъ кстати, ну совершенно какъ по греческой пословицѣ, "пѣніе осла подъ аккомпанементъ лиры". Иногда они норовятъ кого-то укусить; но ихъ беззубые укусы скорѣе щекочутъ, чѣмъ ранятъ, и подъ видомъ обличеній, они въ сущности льстятъ слушателямъ. Вообще этого сорта ораторы производятъ впечатлѣніе, что они научились своему искусству у балаганныхъ скомороховъ, хотя до послѣднихъ имъ все-таки далеко. Во всякомъ случаѣ ихъ взаимное сходство между собою настолько велико, что остается предположить, что либо эти учились своей реторикѣ у тѣхъ, либо тѣ у этихъ. Все это, однако, не мѣшаетъ имъ находить -- съ моей опять-таки помощью -- слушателей, готовыхъ считать ихъ за Демосѳеновъ и Цицероновъ. Аудиторія ихъ состоитъ главнымъ образомъ изъ купечества и бабья. Къ нимъ-то и стараются всего болѣе подольститься наши ораторы. Почему это? Да потому, что первые охотно удѣляютъ монахамъ, которые умѣютъ къ нимъ подъѣхать, изъ своего неправеднаго прибытка; что же касается женщинъ, то для нашихъ господъ есть много основаній относиться благосклонно къ этому сословію; главное же изъ этихъ основаній -- то, что передъ кѣмъ же, какъ не передъ монахами, изливать женамъ свои сѣтованія на мужей? Теперь вамъ ясно, полагаю, до какой степени обязанъ мнѣ этотъ родъ людей, что безгранично властвуютъ надъ смертными посредствомъ своихъ мелочныхъ церемоній, вздорнымъ пустяковъ да кривляній, и воображаютъ себя настоящими Павлами и Антоніями. Но пора оставить -- дѣлаю это съ искреннимъ удовольствіемъ -- этихъ неблагодарныхъ лицедѣевъ, такъ лицемѣрно замалчивающихъ мои благодѣянія къ нимъ и такъ подло разыгрывающихъ изъ себя святошъ.