XXV.
На другой день съ семи часовъ утра отецъ Амаро поджидалъ Діонизію у окна, не спуская глазъ съ угла улицы. Но Діонизія не являлась, и ему пришлось уйти въ соборъ крестить ребенка Гедиша.
Веселая процессія въ мрачномъ соборѣ произвела на него тяжелое впечатлѣніе. Папаша Гедишъ былъ въ сюртукѣ съ бѣлымъ галстухомъ, крестный отецъ -- съ камеліей въ петлицѣ, всѣ дамы въ нарядныхъ платьяхъ, а полная акушерка важно несла свертокъ изъ накрахмаленныхъ кружевъ и голубыхъ лентъ, изъ-подъ которыхъ виднѣлись двѣ смуглыя щечки.
Когда тягостная церемонія кончилась, Амаро побѣжалъ въ ризницу, переодѣлся, а важная акушерка, папаша Гедишъ и растроганныя дамы торжественно понесли домой новаго христіанина Франсиско Гедиша.
Амаро помчался домой въ надеждѣ застать Діонизію. Она дѣйствительно поджидала уже ею, уставъ отъ тяжелой ночи и труднаго пути подъ дождемъ. Увидя Амаро, она захныкала.
-- Что случилось, Діонизія?
Она разрыдалась, не говоря ни слова.
-- Умерла!-- воскликнулъ Амаро.
-- Охъ, голубчикъ, все сдѣлали для ея спасенія, все, родимый!-- сказала она, сквозь слезы.
Амаро упалъ около кровати безъ чувствъ.
Діонизія позвала прислугу. Ему обрызгали лицо водой и уксусомъ; онъ пришелъ въ себя понемногу, но оттолкнулъ ихъ, не говоря ни слова, бросился на кровать и разрыдался, уткнувшись въ подушку. Обѣ женщины удалились на кухню.
-- Падре, повидимому, относился къ барышнѣ очень хорошо,-- сказала прислуга отца Амаро, понижая голосъ, точно въ домѣ былъ покойникъ.
-- Дѣло привычки... Онъ жилъ у нихъ на квартирѣ довольно долго... Они любили другъ друга, какъ братъ съ сестрой,-- отвѣтила Діонизія плаксивымъ голосомъ.
Онѣ заговорили о сердечныхъ болѣзняхъ, такъ какъ Діонизія сказала товаркѣ, что бѣдная Амелія умерла отъ аневризмы. Пробило одиннадцать часовъ, прислуга только-что собралась нести священнику бульонъ, какъ онъ появился въ кухнѣ въ пальто и шляпѣ, съ красными отъ слезъ глазами.
-- Ступай на постоялый дворъ и скажи, чтобы мнѣ прислали немедленно верховую лошадь. Да поживѣе, слышишь...
Отправивъ прислугу, онъ позвалъ Діонизію къ себѣ въ комнату, сѣлъ рядомъ съ нею и выслушалъ молча, блѣдный, какъ смерть, всю ночную исторію: про неожиданныя конвульсія, такія сильныя, что они втроемъ -- докторъ, Гертруда и она -- съ трудомъ могли удержать ее, потомъ потоки крови, безсознательное состояніе, смерть...
Но съ постоялаго двора привели лошадь.
Амаро вынулъ изъ комода маленькое распятіе и далъ его Діонизіи, которая должна была вернуться въ Рикосу помогать при похоронахъ.
-- Положите ей это распятіе на грудь. Она дала мнѣ его сама какъ-то разъ.
Онъ спустился внизъ, сѣлъ на лошадь и поскакалъ по дорогѣ въ Баррозу. Дождь пересталъ, и слабыя тучи декабрьскаго солнца, играли на мокрой травѣ и камняхъ.
Домъ Карлоты былъ запертъ, когда онъ подъѣхалъ. Амаро постучался, позвалъ нѣсколько разъ, но никто не отвѣчалъ. Онъ направился тогда въ сторону деревни, ведя лошадь подъ уздцы, и остановился у трактира, гдѣ какая то полная женщина вязала чулокъ, сидя на порогѣ двери. Оказалось, что Карлота только-что заходила къ ней купить масла и прошла къ сосѣдкѣ Мишаэлѣ. Женщина послала за нею дѣвочку.
Амаро вернулся къ дому Карлоты и сталъ ждать ея возвращенія, сидя на камнѣ. Тишина въ домѣ пугала его. Онъ приложилъ ухо къ замочной скважинѣ въ надеждѣ услышать дѣтскій плачъ, но въ домѣ царила зловѣщая тишина, точно въ пустой пещерѣ. Его успокаивала только мысль, что Карлота унесла ребенка съ собою къ сосѣдкѣ. Дѣйствительно, надо было опросить у трактирщицы, приносила ли Карлота ребенка...
Онъ поглядѣлъ тѣмъ временемъ на выбѣленный домикъ съ кисейными занавѣсками у оконъ и вспомнилъ порядокъ и блестящую посуду внутри его... Для малыша была, вѣроятно, приготовлена чистая люлька... О, онъ, навѣрно, былъ не въ своемъ умѣ наканунѣ, когда положилъ на столъ четыре золотыхъ и сказалъ карлику съ такою жестокостью:-- Я полагаюсь на васъ!-- Бѣдный малютка! Но Карлота должна была понять наканунѣ вечеромъ въ Рикосѣ, что онъ желалъ теперь сохранить сына и выростить его заботливо. Конечно, нельзя было оставлять ребенка здѣсь, на попеченіи отвратительнаго карлика... Надо было немедленно унести его къ Жоаннѣ Каррера въ Пояишъ.
Но Карлота явилась и съ изумленіемъ увидѣла передъ собою Амаро съ понуренною головою и печальнымъ лицомъ.
-- Гдѣ ребенокъ?-- крикнулъ онъ ей.
Она отвѣтила безъ малѣйшаго смущенія:
-- Охъ, ужъ не говорите, мнѣ такъ непріятно... Еще вчера, черезъ два часа послѣ прихода сюда, бѣдный ангельчикъ сталъ краснѣть вдругъ и померъ на моихъ глазахъ.
-- Вы лжете!-- закричалъ Амаро.-- Я желаю видѣть.
-- Войдите, сеньоръ, если желаете видѣть.
-- А что я сказалъ вамъ вчера, негодная?
-- Что подѣлать, сеньоръ? Онъ умеръ. Вотъ поглядите...
Она открыла дверь безъ малѣйшаго страха или гнѣва. Глазамъ Амаро представилась покрытая красною тряпкою люлька около очага.
Онъ повернулся, не говоря ни слова, и вскочилъ на лошадь. Но женщина быстро затараторила, вдругъ разсказывая, что ходила какъ разъ въ деревню заказать приличный гробикъ... Она поняла, что это ребенокъ состоятельнаго человѣка, и не желала хоронить его завернутымъ въ тряпку. Поэтому, разъ ужъ сеньоръ пріѣхалъ, слѣдовало дать немного деньжонокъ на расходы... Двухъ тысячъ рейсъ было бы достаточно.
Амаро устремилъ на нее взоръ, съ трудомъ удерживаясь отъ безумнаго желанія задушить ее; но потомъ онъ положилъ ей деньги въ руки и поѣхалъ.
Въ городѣ онъ не зашелъ домой, а оставилъ лошадь на постояломъ дворѣ и отправился прямо въ епископскій дворецъ. У него было теперь только одно горячее желаніе: покинуть этотъ проклятый городъ, не видѣть больше отвратительнаго собора и физіономій старыхъ богомолокъ.
Поднимаясь уже во дворецъ по широкой каменной лѣстницѣ, онъ вспомнилъ вдругъ о томъ, что Либаниньо говорилъ наканунѣ о возмущеніи главнаго викарія и о темномъ доносѣ... Но любезность отца Салданьа -- довѣреннаго лица викарія, введшаго его прямо въ дворцовую библіотеку, сразу успокоила его. Сеньоръ викарій принялъ Амаро тоже очень любезно и высказалъ изумленіе по поводу его блѣднаго и взволнованнаго лица.
-- У меня большое горе, сеньоръ главный викарій. Моя сестра находится при смерти въ Лиссабонѣ. Я пришелъ просить разрѣшенія поѣхать туда на нѣсколько дней.
Сеньоръ главный викарій выказалъ большое участіе къ священнику.
-- Конечно, разрѣшаю. Охъ, всѣ мы смертны! Я очень сочувствую вашему горю... и не забуду помянуть вашу сестру въ молитвахъ...
И онъ сдѣлалъ помѣтку въ записной книжкѣ съ обычною аккуратностью.
По выходѣ отъ викарія Амаро прямо прошелъ въ соборъ, заперся одинъ въ ризницѣ и написалъ канонику Діасу письмо:
"Дорогой отецъ-наставникъ! Я весь дрожу, садясь за это письмо. Несчастная умерла. Я не могу вынести этого горя и уѣзжаю. Ваша уважаемая сестра взяла на себя хлопоты о похоронахъ... Вы понимаете, что я не въ состояніи заняться этимъ. Благодарю Васъ за все. Можетъ быть увидимся когда-нибудь, если Богу будетъ угодно. Что касается меня лично, то я надѣюсь перевестись въ какой-нибудь бѣдный деревенскій приходъ и кончить тамъ жизнь въ слезахъ и покаяніи. Утѣшьте, какъ можете, несчастную мать. Я не забуду до послѣдняго издыханія все, нѣмъ обязанъ ей. Прощайте, все путается въ моей головѣ.
Вашъ искренній другъ
Амаро Віера.
P. S. Ребенокъ тоже умеръ и уже похороненъ".
Онъ заклеилъ письмо первою облаткою, привелъ въ порядокъ на столѣ и быстро отправился домой, дѣлая надъ собою усилія, чтобы не разрыдаться на улицѣ. Дома онъ немедленно предупредилъ прислугу, что уѣзжаетъ въ этотъ же вечеръ въ Лиссабонъ.
-- Денегъ у меня мало -- хватитъ только на поѣздку, -- кказаль онъ:-- но можете взять себѣ все мое постельное бѣлье и полотенца...
Дѣвушка бросилась цѣловать ему руки за великодушный подарокъ и предложила свои услуги для укладки вещей въ дорогу.
-- Не безпокойтесь, я самъ сдѣлаю все.
Онъ заперся въ спальнѣ, и до пяти часовъ оттуда не было слышно никакого шуму. Когда съ постоялаго двора привели лошадь, прислуга тихонько постучалась въ дверь священника, всхлипывая при мысли о скоромъ прощаніи. Амаро открылъ дверь немедленно; онъ былъ въ плащѣ; посреди комнаты стоялъ готовый, перевязанный чемоданъ. Священникъ отдалъ дѣвушкѣ пачку писемъ для передачи донѣ Маріи, отцу Сильверіо и отцу Натаріо; чемоданъ привязали къ сѣдлу, и Амаро уѣхалъ, оставивъ у двери плачущую прислугу.
-----
На слѣдующій день въ одиннадцать часовъ похоронная процессія вышла изъ Рикосы. Утро стояло туманное, небо и поля были подернуты сѣрою дымкою; моросилъ мелкій, холодный дождикъ. Маленькій пѣвчій шелъ впереди съ поднятымъ крестомъ, шлепая по жидкой грязи. Аббатъ Феррао, въ черномъ облаченіи, укрывался отъ дождя подъ зонтикомъ, который держалъ надъ нимъ прислужникъ, съ кадиломъ въ рукѣ. Четыре работника несли гробъ, склонивъ голову подъ косымъ дождемъ. Гертруда, укутанная съ головою въ плащъ, шептала молитвы.
Работники, несшіе гробъ, остановились въ изнеможеніи у первыхъ домовъ деревни. Къ похоронной процессіи присоединился тогда человѣкъ, поджидавшій ее, стоя подъ деревомъ. Это былъ Жоанъ Эдуардо въ черныхъ перчаткахъ и въ траурѣ, весь въ слезахъ. Позади него немедленно появилось два ливрейныхъ лакея съ факелами въ рукахъ, присланные помѣщикомъ въ знакъ вниманія къ обитательницамъ Рикосы.
При видѣ этихъ двухъ ливрей, сразу придавшихъ процессіи аристократическій оттѣнокъ, маленькій пѣвчій поднялъ крестъ выше, четыре работника зашагали бодрѣе, прислужникъ громко заголосилъ Requiem, и процессія стала быстро подниматься на гору по отвратительной деревенской дорогѣ.
Церковь находилась на самомъ верху; всѣ вошли въ нее, кромѣ ливрейныхъ лакеевъ, которымъ помѣщикъ запретилъ переступать ея порогъ. Имъ скоро надоѣло ждать во дворѣ, и они спустились въ трактиръ дяди Серафима. Трактирщикъ налилъ имъ двѣ рюмки водки и спросилъ, не была-ли покойница невѣстою сеньора Жоана. Ему говорили, что она умерла отъ разрыва сердца.
Одинъ изъ лакеевъ расхохотался:
-- Какой тамъ разрывъ сердца! Ничего у нея не разорвалось, развѣ только животъ, когда рожала мальчишку...
-- Кто-же виновникъ? Сеньоръ Жоанъ?-- спросилъ дядя Серафимъ, шутовски щуря глаза.
-- Непохоже,-- сказалъ другой лакей разсудительно.-- Сеньоръ Жоанъ былъ въ Лиссабонѣ. Тутъ запутанъ какой-то мѣстный кавалеръ... Знаете, кого я подозрѣваю, дядя Серафимъ?
Но Гертруда прибѣжала, запыхавшись и крича, что процессія направилась уже къ кладбищу, и "не достаетъ только васъ, сеньоры". Лакеи поспѣшно вышли и настигли процессію уже у рѣшетки кладбища. Жоанъ Эдуардо шелъ со свѣчей въ рукѣ вплотную за гробомъ Амеліи; глаза его были затуманены слезами и не отрывались отъ чернаго бархатнаго покрова. Похоронный звонъ не прекращался ни на минуту. Дождь усилился. Люди шли по рыхлой землѣ, направляясь къ углу кладбища, гдѣ зіяла среди сырой травы черная, глубокая могила Амеліи. Аббатъ Феррао подошелъ къ краю дыры, бормоча послѣднія молитвы... Жоанъ Эдуардо, мертвенно-блѣдный, пошатнулся вдругъ; одинъ изъ лакеевъ подхватилъ его и попробовалъ увести, но онъ не пожелалъ уходить и остался стоять у могилы, стиснувъ зубы и глядя, какъ могильщикъ и два работника обвязываютъ гробъ и медленно спускаютъ его въ осыпающуюся землю.
Гробъ глухо ударился о дно, аббатъ бросилъ на него нѣсколько горстей земли въ формѣ креста и медленно взмахнулъ кадиломъ надъ могилою, землею и окружающею травою.
-- Requiescat in pase.
-- Аминь,-- отвѣтили басомъ прислужникъ и тоненькимъ голосомъ маленькій пѣвчій.
-- Аминъ,-- повторили чуть слышно остальные, и шопотъ ихъ потерялся среди кипарисовъ, травы гробницъ и холоднаго тумана декабрьскаго дня.