XXVI.
Въ концѣ мая 1871 года на площади Шіадо въ Лиссабонѣ царило большое возбужденіе. Люди приходили озабоченно и торопливо, расталкивали толпу и, приподнимаясь на цыпочкахъ, вытягивали шею, чтобы прочитать въ окнѣ редакціи послѣднія телеграммы агентства Гавасъ. Нѣкоторые отходили сейчасъ же по прочтеніи ихъ, испуганные и подавленные, сообщая друзьямъ и знакомымъ, ожидавшимъ ихъ въ сторонѣ отъ толпы:
-- Все погибло! Все горитъ!
Телеграммы приходили ежечасно, принося вѣсти о возстаніи и уличныхъ сраженіяхъ въ Парижѣ: дворцы горѣли, во дворахъ казармъ и на кладбищахъ происходили массовые разстрѣлы, безуміе овладѣло всѣми умами, разрушая старое общество керосиномъ и динамитомъ. Однимъ словомъ телеграммы рисовали полное крушеніе, настоящій конецъ міра при яркомъ свѣтѣ пылающихъ костровъ.
Публика на площади Шіадо высказывала глубокое негодованіе по поводу парижскихъ событій. Многіе вспоминали съ восторгомъ и сожалѣніемъ о сожженныхъ зданіяхъ, объ "очаровательномъ" Муниципалитетѣ, о "прелестныхъ" улицахъ. Нѣкоторые такъ возмущались пожаромъ Тюльерійскаго дворца, точно онъ былъ ихъ собственностью. Тѣ, которые пробыли въ Парижѣ одинъ или два мѣсяца, давали волю своему возмущенію, присваивая себѣ право парижанъ на богатства города.
Какой-то человѣкъ во воемъ черномъ, прокладывавшій себѣ дорогу въ густой толпѣ, остановился вдругъ, услышавъ изумленный голосъ, назвавшій его по имени:
-- Ой, отецъ Амаро! Остановитесь, плутяга.
Онъ обернулся. Позади его стоялъ каноникъ Діасъ. Священники горячо обнялись и вышли изъ толпы на площадь Камоэнса, чтобы поговорить спокойно.
-- Когда вы пріѣхали, отецъ-наставникъ?-- спросилъ Амаро, останавливаясь съ нимъ у статуи великаго поэта.
Каноникъ пріѣхалъ наканунѣ по дѣлу касающемуся его имѣнія.
-- А вы, Амаро? Вы писали мнѣ въ послѣднемъ письмѣ, что хотите перевестись куда-то изъ Санто-Тирсо.
-- Да. Этотъ приходъ не изъ плохихъ, но я узналъ, что освобождается мѣсто въ Вилла-Франса. Это ближе къ столицѣ, и я пріѣхалъ поговорить съ графомъ де-Рибамаръ. Онъ хлопочетъ теперь о моемъ переводѣ. О, я обязанъ ему всѣмъ и еще больше графинѣ! А скажите, что дѣлается въ Леріи? поправляется ли сеньора Жоаннера?
-- Нѣтъ, все больна, бѣдная. Вначалѣ мы чертовски перепугались, думая, что съ ней случится то же, что съ Амеліей. Но нѣтъ, оказалось, что у нея водянка.
-- Бѣдняжка, святая женщина! А какъ поживаетъ Натаріо?
-- Постарѣлъ. У него было много непріятностей. Очень ужъ у него злой языкъ.
-- А у доны Маріи что новаго?
-- Про нее, знаете, ходятъ сплетни... Новый лакей... Прежде онъ былъ столяромъ и жилъ противъ нея, а теперь у него часы и все прочее... ходитъ въ перчаткахъ, куритъ сигары. Повезло человѣку!
-- Божественно повезло!
-- У Гансозо все попрежнему,-- продолжалъ каноникъ.-- Они взяли теперь вашу прежнюю прислугу.
-- А это животное Жоанъ Эдуардо?
-- Онъ живетъ все въ Пояишѣ. Помѣщикъ страдаетъ печенью. Мнѣ говорилъ объ этомъ аббатъ Феррао.
-- А онъ какъ поживаетъ?
-- Хорошо. Знаете, кого я видѣлъ недавно? Діонизію.-- И онъ добавилъ нѣсколько словъ на ухо отцу Амаро.
-- Неужели правда, отецъ-наставникъ?
-- Да, да, на улицѣ Созасъ, въ двухъ шагахъ отъ вашей прежней квартиры. Донъ Луисъ да Барроза далъ ей деньги на устройство этого учрежденія. Вотъ и всѣ новости. А вы поправились, голубчикъ! Перемѣна мѣста пошла вамъ на пользу. А вы еще писали мнѣ, что хотите уйти въ монастырь и провести остатокъ жизни въ покаяніи!
Отецъ Амаро пожалъ плечами.
-- Что подѣлать, отецъ-наставникъ! Это было подъ первымъ впечатлѣніемъ... Тяжело было тогда! Но все проходитъ...
-- Да, все проходитъ,-- сказалъ каноникъ и добавилъ послѣ нѣкотораго молчанія:-- Но теперешняя Лерія непохожа на прежнюю.
Они сдѣлали, молча, нѣсколько шаговъ, вспоминая пріятныя времена. Мимо нихъ прошли двѣ дамы: одна сѣдая съ аристократическою наружностью, другая блѣдная и стройная, съ томными глазами.
-- Чортъ возьми!-- прошепталъ каноникъ, подталкивая коллегу подъ локоть.-- Вы, навѣрно, не прочь принять такую особу въ число своихъ исповѣдницъ, старый плутъ?
-- О, это время прошло, отецъ-наставникъ,-- отвѣтилъ священникъ, смѣясь.-- Теперь я исповѣдую только замужнихъ женщинъ.
Каноникъ закатился веселымъ смѣхомъ, но подавилъ въ себѣ порывъ веселости, увидя, что Амаро низко кланяется какому-то сѣдоватому господину въ золотыхъ очкахъ и съ сигарой въ зубахъ.
Это былъ графъ де-Рибамаръ. Онъ подошелъ добродушно къ обоимъ священникамъ, и Амаро подобострастно представилъ ему "своего друга каноника Діаса изъ Леріи". Они поговорили сперва о погодѣ, затѣмъ Амаро перевелъ разговоръ на послѣднія телеграммы.
-- Что вы скажете о событіяхъ во Франціи, графъ?
Государственный дѣятель замахалъ руками, и лицо его омрачилось отчаяніемъ.
-- Охъ, ужъ не говорите объ этомъ, отецъ Амаро. Небольшая горсточка бандитовъ разрушаетъ Парижъ... мой Парижъ! Повѣрьте, господа, я даже заболѣлъ отъ этихъ извѣстій.
Священники присоединили свои голоса къ негодованію великаго человѣка.
-- А какія могутъ быть послѣдствія всего этого, графъ? Какъ вы думаете?-- спросилъ каноникъ.
Графъ де-Рибамаръ заговорилъ съ разстановкою и съ вѣсомъ, сознавая всю важность высказываемыхъ мнѣній.
-- Какія послѣдствія? Это нетрудно предсказать. Когда имѣешь нѣкоторый опытъ въ исторіи и политикѣ, послѣдствія видны совершенно ясно. Не позже трехъ мѣсяцевъ послѣ подавленія возстанія, Франція снова станетъ имперіей. Если бы даже Наполеонъ III отказался снова принять корону, императрица приметъ регентство отъ имени своего несовершеннолѣтняго сына. Неизбѣжнымъ послѣдствіемъ этого явится возстановленіе свѣтской власти папы въ Римѣ. Я, правду сказать, не сторонникъ возстановленія папы на римскомъ престолѣ, но тутъ дѣло не въ моихъ взглядахъ. Къ счастью, я не хозяинъ въ Европѣ. Такія обязанности были бы мнѣ не по силамъ при теперешнемъ состояніи здоровья и возраста. Я высказываю только мнѣніе, продиктованное мнѣ опытомъ въ дѣлахъ политическихъ и знаніемъ исторіи. Такъ вотъ, императрица на французскомъ престолѣ, Пій IX на римскомъ, и демократія будетъ раздавлена этими двумя божественными силами. И повѣрьте, господа, что послѣ этого сто лѣтъ не будетъ разговоровъ ни о республикѣ, ни о соціальныхъ вопросахъ, ни о народѣ.
-- Да услышитъ васъ Господь, графъ!-- сказалъ каноникъ елейнымъ голосомъ.
Но Амаро былъ такъ счастливъ, разговаривая на Лиссабонской площади со знаменитымъ государственнымъ дѣятелемъ, что спросилъ еще тревожнымъ тономъ напуганнаго консерватора:
-- А какъ вы думаете, ваше сіятельство, эти республиканскія и матеріалистическія идеи могутъ распространиться у насъ въ Португаліи?
Графъ засмѣялся.
-- О, не безпокойтесь объ этомъ, господа. Можетъ быть нѣкоторые дураки и говорятъ здѣсь всякую ерунду про упадокъ Португаліи, увѣряя, что дѣло не можетъ идти, такъ дольше десяти лѣтъ, но это все пустые разговоры!
Онъ прислонился къ рѣшеткѣ, окружавшей статую Камоэнса, и продолжалъ интимнымъ тономъ:
-- Право, господа, иностранцы завидуютъ намъ. И повѣрьте, я вовсе не желаю польстить вамъ, но пока въ Португаліи есть такіе почтенные священнослужители, какъ вы двое, наша родина будетъ съ честью занимать свое мѣсто въ Европѣ. Потому что вѣра, господа, это основа порядка!
-- Несомнѣнно, ваше сіятельство, несомнѣнно,-- убѣжденно согласились съ нимъ оба священника.
-- И стоитъ только оглядѣться вокругъ, господа. Посмотрите, какой миръ, какое оживленіе, какой расцвѣта!
Онъ указалъ имъ широкимъ жестомъ на улицу Лорето, гдѣ сосредоточивалась вся жизнь города. Дамы проходили съ огромными шиньонами и на высокихъ каблукахъ, блѣдныя, типичныя представительницы вырожденія. На тощихъ клячахъ скакали молодые люди съ историческими именами и изможденными отъ кутежей лицами. На скамейкахъ лѣниво сидѣла скучающая публика. Люди съ недовольнымъ, надутымъ видомъ читали афиши съ объявленіями о грязныхъ опереткахъ; рабочіе съ осунувшимися лицами были какъ бы воплощеніемъ умирающей промышленности. И весь этотъ разслабленный міръ медленно двигался подъ роскошнымъ южнымъ небомъ, по улицѣ Лорето, гдѣ высились два мрачныхъ фасада церкви, и по площади Камоэнса, вдоль длиннаго ряда домовъ съ вывѣсками ломбардовъ и трактировъ, куда выходили грязные переулки цѣлаго квартала проституціи и преступленія.
-- Поглядите,-- продолжалъ графъ:-- на это спокойствіе, процвѣтаніе страны, довольныя лица! Согласитесь, господа, что мы несомнѣнно возбуждаемъ зависть всей Европы.
И всѣ трое -- государственный дѣятель и оба священнослужителя!-- стояли у рѣшетки памятника и наслаждались увѣренностью въ величіи своей родины, подъ холоднымъ взоромъ бронзовой статуи стараго, благороднаго поэта, окруженнаго знаменитыми писателями славной древней родины -- родины, навѣки умершей и почти не оставившей по себѣ воспоминанія въ памяти современнаго народа!
Перев. Т. Герценштейнъ.
"Современникъ", кн. 2--8, 1913