XXIX.
Францискъ наканунѣ паденія.-- Поѣздка королевы Софіи въ Казерту.-- Встрѣча Цезаря и Урбана Бесси.
Королева Софія выѣхала изъ неаполитанскаго дворца въ закрытой каретѣ, сопровождаемая своей неизмѣнной статсъ-дамой герцогиней Сангро. При ней не было никакого конвоя, кромѣ одного верхового, скакавшаго впереди экипажа. Она направлялась въ Казерту.
День былъ теплый и солнечный, улицы столицы оживленны и веселы. Народу встрѣчалось особенно много, потому что за послѣдніе дни сюда съѣхались всякіе люди изъ разныхъ провинцій королевства и даже изъ-за границы, особенно изъ Сициліи и Калабріи. Въ крайнихъ предмѣстьяхъ города эти пришлецы бросались въ глаза. Они выглядывали изъ оконъ, съ балконовъ, стояли группами на улицахъ. Ихъ не трудно было отличить отъ туземцевъ по ихъ краснымъ курткамъ и шляпамъ съ высокими остроконечными тульями, повитыми разноцвѣтными лентами.
Выѣхавъ за городъ, карета катилась быстро по широкой дорогѣ, отѣняемой рядами столѣтнихъ платановъ. Вдругъ кучеръ остановилъ коней. Софія выглянула изъ окна и содрогнулась, слезы выступили на глазахъ ея. Зрѣлище было по-истинѣ печальное. По дорогѣ шла рота королевскихъ стрѣлковъ; солдаты двигались, медленно волоча ноги, подымая удушающія облака пыли. Боже мой! какъ они были истомлены. Исхудалыя лица, запыленная одежда въ лохмотьяхъ, большинство босы, и всѣ безъ оружія. Это тѣ самые блестящіе бурбонскіе стрѣлки, которыхъ Софія видѣла года полтора назадъ на парадѣ въ Бари, куда покойный король со всей семьей пріѣзжалъ встрѣчать юную невѣсту своего первенца.
Какія потрясающіяся событія совершились за это короткое время!
То были солдаты королевской бригады, которою командовалъ генералъ Сомерія Маннели, разбитый Гарибальди. Старѣйшіе изъ нихъ, узнавъ государыню, прокричали: "да здравствуетъ королева!" но такимъ слабымъ, хриплымъ голосомъ, что сердце сжалось отъ жалости. Они уже двое сутокъ не ѣли, нѣкоторые, какъ нищіе, протягивали руки за милостыней. Въ кошелкѣ королевы было десятка два золотыхъ монетъ: она всѣ ихъ высыпала на дорогу для несчастныхъ, откинулась въ глубь кареты и тихо заплакала.
-----
Два дня тому назадъ въ Неаполѣ было получено офиціальное извѣщеніе отъ Гарибальди. Онъ сообщалъ о сдачѣ ему генераломъ по четырнадцатитысячнаго корпуса, о своихъ успѣшныхъ стычкахъ съ другими частями бурбонскихъ войскъ, о занятіи главнѣйшихъ городовъ по пути къ столицѣ.
Дядя короля, принцъ Леопольдъ, графъ Сиракузскій, извѣстный своимъ либерализмомъ, прислалъ вѣнценосному племяннику слѣдующее письмо:
"Государь! покуда еще есть время, поспѣшите спасти вашу династію и вашу семью отъ проклятія всей Италіи! Послѣдуйте примѣру нашей благородной родственницы великой герцогини Пармской, которая во избѣжаніе междоусобій освободила отъ клятвы вѣрности ей своихъ подданныхъ и предоставила имъ самимъ распорядиться ихъ политической будущностью".
Совѣтъ министровъ, во главѣ котораго стоялъ донъ-Либоріо Романо, въ то же самое время представилъ королю адресъ, въ которомъ откровенно излагалъ, что его величеству необходимо покинуть столицу, которая чрезъ день или два будетъ занята Гарибальди и, конечно, передана королю Виктору-Эмануилу, котораго поддерживаютъ Франція и Англія,-- каждая въ своихъ особыхъ выгодахъ.
Вручая этотъ адресъ государю, премьеръ Либоріо Романо добавилъ устно:
-- Единственный совѣтъ, который я лично могу дать, таковъ: вашему величеству покидая съ семействомъ Неаполь, слѣдуетъ назначить надежное регентство съ надежнымъ министерствомъ, которому, вѣроятно, удастся отвратить междоусобіе, а можетъ быть современемъ добиться дипломатическимъ путемъ чего-либо для васъ, государь, благопріятнаго въ будущемъ.
-- Если бы,-- отвѣчалъ Францискъ на эту рѣчь,-- я, какъ король, не считалъ себя отвѣтственнымъ передъ народомъ и передъ моей семьей за неприкосновенность короны, то я бы уже давно снялъ съ себя это угнетающее меня бремя.
Положеніе дѣйствительно было безысходное. Не только войско доведено до безсилія, не только флотъ настроенъ враждебно Франциску, не только народъ начиналъ явно сочувствовать утвержденію единства Италіи, но даже, повидимому, дотолѣ преданнѣйшія аристократическія семьи, стоявшія всегда близко ко двору, отстранялись отъ него.
-----
Утромъ описываемаго нами дня Францискъ попросилъ жену съѣздить въ Казергу.
-- Тамъ,-- говорилъ онъ,-- въ бюро, которое стоитъ въ спальнѣ, хранится квитанція англійскаго банка на двѣнадцать миліоновъ ренты. Покидая Неаполь, я не хочу воспользоваться ничѣмъ, что лично мнѣ не принадлежитъ. Эта рента -- наслѣдство, полученное мною отъ предковъ, и я считаю только ее моею по праву.
Королева тотчасъ же собралась, отказавшись отъ конвоя, вопреки просьбамъ супруга.
Она любила Казерту: тамъ она провела не одинъ, а нѣсколько подъ-рядъ медовыхъ мѣсяцевъ съ горячо любимымъ и нѣжно любящимъ мужемъ. Тогда у нея было столько свѣтлыхъ надеждъ, теперь оставался только долгъ -- быть опорой несчастнаго слабаго человѣка.
Тяжкое впечатлѣніе произвела на нее нынче Казерта. Дворецъ опустѣлый; ни карауловъ, ни даже часовыхъ: солдаты почти всѣ были усланы на убійственную междоусобную войну.
Знакомые слуги всѣ исчезли. Даже въ саду сторожей и садовниковъ не было видно.
Взявъ изъ бюро документъ, она заперлась въ своей спальнѣ, долго обдумывала положеніе, въ которомъ находился ея мужъ, и to, что она должна предпринять, дабы поддержать его, какъ короля и любимаго человѣка. На душѣ у нея было очень тяжело.
-- Однако,-- сказала она самой себѣ,-- главное дѣло -- не падать духомъ. Я расхныкалась, какъ маленькая дѣвочка.
Она открыла широкое, выходившее въ паркъ окно и вдохнула въ себя живительный воздухъ.
Солнце было уже высоко. Обширныя лужайки между тѣнистыми аллеями ярко зеленѣли, мѣстами перерѣзывая лѣсъ легкими тѣнями мраморныхъ статуй, которыя были раскиданы по нимъ. Вдали искрились на солнцѣ, то высоко вздымась, то разливаясь въ затѣйливые бассейны, воды знаменитой группы фонтановъ.
Какой-то ветхій дворцовый егерь брелъ по дорожкѣ со сворой собакъ. Одна собака залаяла; къ ней присоединились остальныя. Лай сталъ даже угрожающій и, видимо, относился къ какимъ-то двумъ мужчинамъ, только что вошедшимъ чрезъ боковую калитку парка. Они однако только промелькнули и быстро скрылись за деревьями. Но зоркіе глаза королевы въ одномъ изъ нихъ узнали Урбана фонъ-Флуге. И ей въ тотъ же мигъ стало какъ-то спокойнѣе; она почувствовала, что вблизи ея есть кто-то, ее охраняющій.
Софія была женщина въ высшей степени чистая и честная, но, видя ежедневно въ теченіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ страстно влюбленнаго въ нее молодого гвардейца, она не могла не замѣтить по его кроткимъ, смущеннымъ глазамъ, что онъ глубоко любитъ ее.
Никакая женщина, какъ бы она добродѣтельна ни была, не могла бы оскорбиться этой безмолвной, почтительной, преданной любовью человѣка, который ничего не требовалъ, ничего не ожидалъ, ни на что не надѣялся, кромѣ развѣ очень рѣдкой привѣтливой улыбки, которая была его единственной отрадой.
Самъ Урбанъ, истерзанный безплодной страстью, пересталъ бороться съ ней; онъ былъ ею непрестанно охваченъ, но старался не думать объ ея послѣдствіяхъ для самого себя.
Урбанъ фонъ-Флуге (т. е. Бруно Бесси-Морелли) въ этотъ день былъ свободенъ отъ службы и, узнавъ случайно, что королева поѣхала въ Казерту безъ конвоя, приказалъ осѣдлать своего коня и прискакалъ туда, самъ не зная для чего.
Сойдя съ лошади у бокового входа въ паркъ, онъ совершенно неожиданно встрѣтился съ дядей, Цезаремъ Бесси, который, какъ намъ извѣстно, безъ малаго годъ пробылъ въ Сициліи и вернулся оттуда на континентъ вмѣстѣ съ гарибальдійцами. Оба они давно и крѣпко любили другъ друга. Бруно очень обрадовался, хотѣлъ было броситься въ объятія дяди, воскликнувъ: "какъ я радъ тебя видѣть!"
Но Цезарь сдержалъ его словами:
-- Ты говоришь, что радъ меня видѣть, а я напротивъ; откровенно скажу тебѣ, что мнѣ не доставляетъ никакого удовольствія встрѣча съ бурбонскимъ лакеемъ.
Молодой человѣкъ почти пошатнулся, такъ жестокъ былъ ударъ.
-- Ты,-- продолжалъ Цезарь,-- явился сюда фальшивымъ баварцемъ, а здѣсь ты обратился въ фальшиваго республиканца. Ты забылъ клятвы, данныя на могилѣ отца -- жертвы бурбонской тираніи, ты пресмыкаешься у ногъ Маріи-Софіи.
-- Дядя, замолчи, ради всего святого не произноси этого имени.
Въ этомъ крикѣ Бруно было столько страданія, столько отчаянія, столько душевной боли, что дядѣ стало его глубоко жалко. Онъ однако не поддался сожалѣнію и строго сказалъ:
-- Бруно, наши товарищи не довѣряютъ болѣе тебѣ. Они называютъ тебя измѣнникомъ.
Въ глазахъ молодого человѣка блеснуло что-то страшное: невыразимая глубокая мука того, кто понялъ неизбѣжность оторваться отъ предмета, болѣе дорогого ему, чѣмъ жизнь, необходимость подчиниться своему неумолимому року.
-- Я не измѣнникъ, воскликнулъ онъ:-- я имъ не былъ никогда и никогда не буду.
Цйзарь былъ тронутъ. Онъ вѣрилъ молодому человѣку. Онъ приблизился къ племяннику и, взявъ его за руку, дружески, какъ прежде, проговорилъ:
-- Бруно, я еще вижу, что ты остался сыномъ твоего отца. Я знаю, что онъ обнялъ бы тебя въ эту минуту и сказалъ бы тебѣ: будь же вѣренъ правдѣ и человѣколюбію; будь безжалостенъ къ тѣмъ, кто заставляетъ страдать народъ, которымъ Господь судилъ имъ править.
-- Черезъ двадцать четыре часа,-- отвѣчалъ молодой человѣкъ, блѣдный, какъ смерть,-- я покину неаполитанскій дворъ.
И, не ожидая отвѣта дяди, онъ быстро удалился.