XI.
Горе никогда не приходитъ одно.
Молли надѣла шляпу и шаль и вышла изъ дому, какъ отъ нея того требовали. Она сдерживала свою печаль, пока не очутилась на небольшой полянѣ, куда съ дѣтства привыкла приходить въ тяжелыя минуты жизни. Тамъ она сѣла около изгороди, и закрывъ лицо руками, вся дрожа отъ волненія, погрузилась въ размышленія о Цинціи, о ея печали и о томъ, какъ она отвергала всякое утѣшеніе. Молли сама не знала, какъ долго тутъ просидѣла, но когда она вернулась домой, время завтрака давно прошло. Дверь напротивъ ея комнаты была широко раскрыта -- знакъ, что Цинція рѣшилась выдти изъ своего уединенія. Молли причесалась, поправила платье и сошла внизъ въ гостиную, гдѣ нашла Цинцію и ея мать, сидѣвшихъ въ суровомъ молчаніи. Лицо Цинціи точно окаменѣло: краска и обычная подвижность его совсѣмъ исчезли; но она прилежно вязала, какъ будто не произошло ничего необыкновеннаго. За то на лицѣ мистрисъ Гибсонъ виднѣлись явные слѣды слезъ, и она привѣтствовала Молли блѣдной, печальной улыбкой. Цинція продолжала работать, точно не замѣтивъ, какъ отворилась дверь, и не слыша ни шаговъ Молли, ни шелеста ея платья. Молли взяла книгу; но не съ цѣлью читать ее, а только для того, чтобъ имѣть предлогъ къ молчанію.
Трудно опредѣлить, какъ долго онѣ такимъ образомъ сидѣли. Молли начало казаться, что надъ ними тяготѣетъ какое-то очарованіе, которое не допускаетъ ихъ прервать водворившееся въ комнатѣ безмолвіе. Наконецъ, Цинція заговорила; но голосъ ея порвался на первомъ словѣ, и ей пришлось съизнова начать свою фразу.
-- Объявляю вамъ обѣимъ, что отнынѣ все кончено между мной и Роджеромъ Гамлеемъ.
Книга выпала изъ рукъ Молли на ея колѣни. Широко раскрывъ глаза и тяжело переводя дыханіе, она старалась вникнуть въ смыслъ словъ Цинціи. Мистрисъ Гибсонъ отвѣчала на замѣчаніе дочери съ оттѣнкомъ раздражительности въ голосѣ, точно ей нанесли жестокое оскорбленіе.
-- Такая рѣшимость съ твоей стороны была бы мнѣ вполнѣ понятна, еслибъ она явилась у тебя мѣсяца три тому назадъ, во время твоего пребыванія въ Лондонѣ. Но теперь это чисто безуміе, Цинція, и ты, вѣрно, сама не думаешь того, что говоришь.
Цинція не отвѣчала, но вся фигура ея выражала твердую рѣшимость, которая не измѣнила ей даже при трогательномъ возгласѣ Молли:
-- Цинція! подумайте о немъ! Это разобьетъ его сердце!
-- Не бойтесь, отвѣчала Цинція: -- сердце его останется цѣло; по и въ противномъ случаѣ я не могла бы поступить иначе.
-- Всѣ эти толки не замедлятъ прекратиться, продолжала Молли.-- А когда онъ, по возвращеніи, отъ васъ самихъ узнаетъ правду?
-- Отъ меня самой онъ никогда ничего не узнаетъ, поспѣшно перебила Цинція.-- Я его не довольно сильно люблю для того, чтобъ добровольно подвергнуть себя стыду просить у него прощенія и возстановленія меня въ добромъ мнѣніи. Признаніе въ проступкахъ, хотя оно никогда не бываетъ пріятно, однако, я допускаю, иногда можетъ приносить облегченіе; но это только къ отношеніи нѣкоторыхъ лицъ. Даже мольбы о прощеніи въ иныхъ случаяхъ не заключаютъ въ себѣ ничего унизительнаго; все это возможно, но не для меня. Я знаю только одно, и будучи въ томъ убѣждена, никогда не измѣню своего рѣшенія... Она вдругъ замолчала.
-- Что же дальше? спросила мать послѣ пяти, шести минутъ безплоднаго ожиданія.
-- Я ни за какія блага въ мірѣ не соглашусь оправдываться передъ Роджеромъ Гамлеемъ. Онъ составилъ себѣ высокое мнѣніе о моей особѣ, и какъ я не считаю это съ его стороны безразсуднымъ, однако ни чуть не желаю упасть въ его глазахъ. Я скорѣе предпочту никогда больше съ нимъ не видѣться. Да наконецъ, если говорить всю правду, то я и не особенно люблю его. Я не слѣпа къ его достоинствамъ, искренно цѣню и уважаю его, но замужъ за него не пойду. Богъ знаетъ, когда до него дойдетъ мое письмо, но я, тѣмъ не менѣе, облегчила свою душу, написавъ ему это. Стараго сквайра я тоже уже увѣдомила. Возможность снова чувствовать себя свободной доставляетъ мнѣ невыразимое счастіе. Я такъ устала отъ постоянныхъ усилій держаться на извѣстной степени нравственной высоты... Объяснить ему мое поведеніе!-- съ негодованіемъ воскликнула она въ заключеніе, вспомнивъ слова мистера Гибсона. Но это не помѣшало ей, когда тотъ вернулся и засталъ ихъ въ концѣ обѣда, попросить у него свиданія наединѣ. Удалясь съ нимъ въ пріемную, она передала ему все, что нѣсколько недѣль тому назадъ разсказывала Молли. Затѣмъ она прибавила:
-- А теперь, мистеръ Гибсонъ, обращаюсь къ вамъ попрежнему, какъ къ другу, и прошу васъ, доставьте мнѣ возможность переселиться куда нибудь въ другое мѣсто, гдѣ меня не тревожили бы сплетни и толки, на которые намекаетъ мама. Я полагаю, не годится придавать такъ много значенія хорошему о насъ мнѣнію людей; но это составляетъ часть моего характера и я не могу измѣниться. Вы, Молли, всѣ въ городѣ... нѣтъ, нѣтъ, такое положеніе для меня невыносимо! Я должна уѣхать отсюда, и для этого намѣрена искать мѣста гувернантки.
-- Но, милая Цинція, съ возвращеніемъ Роджера у васъ будетъ защитникъ.
-- Развѣ мам а вамъ не сказала, что у меня все кончено съ Роджеромъ? Я ему сегодня утромъ написала отказъ и отправила также письмо къ его отцу. Сквайру не далѣе, какъ завтра, все будетъ извѣстно. Да, я написала Роджеру, и когда до него дойдетъ мое письмо, я надѣюсь быть уже далеко отсюда -- гдѣ нибудь въ Россіи.
-- Пустяки! Помолвка, подобная вашей, не можетъ быть разорвана иначе, какъ по взаимному согласію. Вы вашими письмами доставите много горя другимъ, а себѣ все-таки не пріобрѣтете свободы. Да черезъ мѣсяцъ времени вы и сами перестанете желать этого. Когда вы успокоитесь и будете въ состояніи разсуждать, вы не мало утѣшенія найдете въ мысли, что у васъ есть другъ и покровитель, подобный Роджеру. Вы сдѣлали одинъ ложный шагъ и потомъ продолжали впадать изъ одной ошибки въ другую, но не ожидаете же вы отъ вашего мужа, чтобъ онъ считалъ васъ безгрѣшной?
-- Ожидаю и желаю этого, возразила Цинція: -- во всякомъ случаѣ, женихъ мой долженъ считать меня совершенной. Я не люблю Роджера даже на столько, на сколько способно любить существо столь легкомысленное, какъ я, и потому, вѣроятно, мнѣ невыносима мысль сознаться передъ нимъ въ канолъ либо проступкѣ. Я не намѣрена стоять передъ намъ, какъ ребёнокъ, котораго бранятъ, наставляютъ, и въ заключеніе прощаютъ.
-- Но вы теперь стоите точно въ такомъ положеніи передо мной, Цинція!
-- Да! Но я васъ люблю больше, чѣмъ Роджера. Я не разъ говорила это Молли, и вотъ почему еще желаю разстаться съ вами. Я но вашимъ глазамъ узнавала бы всякій разъ, когда вы вспоминали бы о моихъ проступкахъ. У меня удивительно развитъ инстинктъ, съ помощью котораго я безошибочно угадываю, что думаютъ обо мнѣ другіе. Я не въ состояніи примириться съ мыслью, что Роджеръ, сначала измѣрявшій мои достоинства совершенно неподходящей ко мнѣ мѣркою, теперь вдругъ сочтетъ нужнымъ даровать мнѣ великодушное прощеніе.
-- Въ такомъ случаѣ, вамъ дѣйствительно лучше съ нимъ разстаться, задумчиво произнесъ мистеръ Гибсонъ: -- бѣдный Роджеръ! Но это для его же пользы, и онъ, конечно, съуыѣетъ справиться съ своимъ горемъ. У него нѣжное сердце, но въ то же время и твердый характеръ.
На мгновеніе своенравное воображеніе Цинціи возбудило въ ней страстное, почти непреодолимое желаніе получить обратно то, отъ чего она сама за минуту передъ тѣмъ добровольно отказывалась. Любовь Роджера внезапно показалась ей неоцѣненнымъ благомъ, и она съ горечью сознавала, что любовь эта отнынѣ не можетъ болѣе принадлежать ей во всей гармонической полнотѣ и нераздѣльности самаго теплаго чувства съ безграничнымъ довѣріемъ и уваженіемъ. Она сама сдѣлала въ ней пробѣлъ, за который теперь отвергала ее. Но часто, впослѣдствіи, когда уже было слишкомъ поздно возвращаться назадъ, она впадала въ глубокое раздумье и старалась проникнуть тайну того, что было бы, еслибъ она поступила иначе?
-- Во всякомъ случаѣ, подождите до завтра, прежде чѣмъ принять какое нибудь окончательное рѣшеніе, медленно проговорилъ мистеръ Гибсонъ: -- ваша первоначальная ошибка произошла чисто отъ легкомыслія, свойственнаго вашему возрасту; но она поставила васъ на ложную дорогу и вовлекла въ обманъ...
-- Пожалуйста, не трудитесь опредѣлять различные оттѣнки черноты моихъ поступковъ, съ горечью возразила Цинція: -- я не на столько слѣпа къ самой себѣ, чтобъ не быть въ состояніи лучше другихъ найдти названіе своей винѣ. Что же касается до окончательнаго рѣшенія, то я уже приняла его, повинуясь первому побужденію. Роджеръ, конечно, не скоро получитъ мое письмо, но когда нибудь да узнаетъ же его содержаніе. Стараго сквайра я тоже предупредила; но тотъ, безъ сомнѣнія, не станетъ объ этомъ печалиться. О, сэръ! Будь я иначе воспитана, изъ меня, можетъ быть, и не вышло бы такое испорченное, холодное созданье... Нѣтъ, не надо: прошу васъ, не утѣшайте меня и не приводите мнѣ въ оправданіе никакихъ разсужденій, отъ которыхъ пахнетъ великодушнымъ желаніемъ меня успокоить. Не утѣшенія мнѣ нужны, а восторгъ, поклоненіе и безусловное довѣріе. О, эти злые, злые языки! Какъ хватило у нихъ духу клеветать на Молли и оскорблять ее! Теперь я понимаю, что жизнь подъ часъ можетъ казаться тяжелымъ бременемъ!
Утомленная физически столько же, сколько и нравственно, она въ изнеможеніи опустила голову на руки. Мистеръ Гибсонъ, полагая, что дальнѣйшій разговоръ его съ нею только еще болѣе возбудитъ ея нервы, тихонько вышелъ изъ комнаты и позвалъ Молли, печально притаившуюся гдѣ-то въ уголку: -- пойди къ Цинціи! шепнулъ онъ ей мимоходомъ, и она немедленно ему повиновалась. Молли быстрыми, но осторожными шагами подошла къ опечаленной дѣвушкѣ, нѣжно обняла ее и положила ея голову къ себѣ на плечо, съ безграничной лаской матери, которая утѣшаетъ и успокоиваетъ своего ребёнка.
-- Дорогая моя, какъ я горячо, сильно люблю васъ! И она цаловала ей глаза и гладила волосы. Цинція долго пассивно принимала, ея ласки, потомъ быстро вскочила съ мѣста, какъ-бы пораженная внезапной мыслью и воскликнула:
-- Молли! Роджеръ непремѣнно на васъ женится -- вспомните мое слово! Вы оба одинаково добры...
Но Молли рѣзкимъ движеніемъ руки оттолкнула ее отъ себя:
-- Молчите! съ сдержаннымъ негодованіемъ, едва владѣя собой, произнесла она, между тѣмъ, какъ по лицу ея разлился стыдливый румянецъ: -- сегодня утромъ вашъ мужъ, а вечеромъ мой! За кого вы его принимаете?
-- За человѣка, съ улыбкой отвѣчала Цинція: -- а потому самому и считаю его -- если не измѣнчивымъ, чего вы, конечно, не допустите, то по крайней-мѣрѣ, способнымъ современемъ утѣшиться! Но Молли продолжала смотрѣть на нее серьёзно, даже почти сурово.
Вдругъ въ комнату, гдѣ находились молодыя дѣвушки, вошла Марія и съ испуганнымъ видомъ, какъ-бы не довѣряя собственнымъ глазамъ, спросила:
-- Здѣсь нѣтъ барина?
-- Нѣтъ, отвѣчала Цинція.-- Онъ вышелъ изъ дому всего минутъ пять тому назадъ. Я слышала, какъ онъ стукнулъ парадной дверью.
-- Какая жалость! воскликнула Марія.-- Изъ Гамлейскаго замка прискакалъ верховой: мистеръ Осборнъ умеръ, и барина немедленно требуютъ къ старому сквайру.
-- Осборнъ Гамлей умеръ! съ испугомъ и изумленіемъ проговорила Цинція, между тѣмъ какъ Молли выбѣжала надворъ отыскивать верхового, котораго нашла неподвижно сидящимъ на ворономъ конѣ, покрытомъ пѣной и потомъ. На него падалъ свѣтъ отъ фонаря, забытаго въ нѣсколькихъ шагахъ отъ него на ступенькахъ слугами, пораженными извѣстіемъ о смерти молодого красиваго юноши, такъ часто посѣщавшаго ихъ господъ. Молли быстро подошла къ человѣку, который не замѣтилъ ея приближенія: мысли его, вѣроятно, носились тамъ, откуда онъ пріѣхалъ и гдѣ только-что былъ свидѣтелемъ потрясающаго зрѣлища.
Она положила руку на горячую, сырую шерсть лошади. Онъ вздрогнулъ, и узнавъ Молли, спросилъ:
-- Идетъ докторъ, мисъ?
-- Онъ умеръ? едва слышно проговорила молодая дѣвушка.
-- Да, по крайней-мѣрѣ они того мнѣнія. Но я такъ быстро уѣхалъ: можетъ быть, еще окажется возможность спасти его. Идетъ докторъ, мисъ?
-- Его нѣтъ дома, но его ищутъ. Я сама за нимъ пойду. Бѣдный, бѣдный старый сквайръ!
Она возвратилась въ домъ, и прошла на кухню освѣдомиться объ отцѣ. Но слуги не болѣе ея знали, куда онъ отправился. Никто изъ нихъ не слышалъ, какъ онъ вышелъ изъ дому. Только тонкому слуху Цинціи удалось уловить звукъ затворявшейся за нимъ двери. Молли побѣжала наверхъ въ гостиную, гдѣ сидѣла мистрисъ Гибсонъ. Необыкновенное движеніе въ домѣ достигло и до ея убѣжища, и она тревожно къ нему прислушивалась.
-- Что случилось, Молли? На васъ лица нѣтъ, дитя!
-- Гдѣ папа?
-- Онъ ушелъ. Зачѣмъ вамъ его?
-- Куда онъ ушелъ?
-- Почемъ я знаю? Я спала, а Дженни сейчасъ отправилась наверхъ. Эта дѣвушка совсѣмъ не умѣетъ справляться съ своимъ дѣломъ.
-- Дженни, Дженни! закричала Молли внѣ себя отъ всѣхъ этихъ замедленій.
-- Не кричите такъ, моя милая. Позвоните лучше. Что случилось?
-- Дженни! продолжала Молли, идя на встрѣчу къ служанкѣ.-- Отъ кого приходили звать папа?
Въ эту минуту къ нимъ присоединилась Цинція, которая тоже собирала свѣдѣнія о мистерѣ Гибсонѣ.
-- Да въ чемъ же, наконецъ, дѣло? съ нетерпѣніемъ спросила мистрисъ Гибсонъ.-- Могу я узнать или нѣтъ?
-- Осборнъ Гамлей умеръ! серьёзно и печально проговорила Цинція.
-- Умеръ, Осборнъ! Бѣдный молодой человѣкъ! Я знала... я ожидала... нѣтъ, я даже была увѣрена въ томъ, что это не замедлитъ случиться. Но если онъ умеръ, мистеръ Гибсонъ не можетъ ему ничѣмъ помочь. Бѣдный, бѣдный молодой человѣкъ! А гдѣ-то теперь Роджеръ? Ему слѣдовало бы возвратиться домой.
Дженни получила выговоръ за то, что явилась въ гостиную вмѣсто Маріи, окончательно растерялась и не съумѣла удовлетворительно отвѣчать на торопливые разспросы Молли. Съ черной лѣстницы приходилъ какой-то мужчина... она, Дженни, не могла въ темнотѣ разсмотрѣть его лица, а объ имени позабыла спросить. Онъ потребовалъ доктора, который немедленно за нимъ послѣдовалъ.
"Онъ скоро вернется домой", подумала Молли: "иначе онъ сказалъ бы, куда пошелъ. Но, между тѣмъ, бѣдный старый отецъ остается одинъ!" Внезапно свѣтлая мысль блеснула у ней въ головѣ и она, ни минуты не теряя, начала приводить ее въ исполненіе.
-- Бѣгите къ Джемсу, быстро заговорила она:-- и прикажите ему осѣдлать Нору-Кренну. Пусть онъ надѣнетъ на нее дамское сѣдло, на которомъ я ѣздила въ прошломъ ноябрѣ. Перестаньте плакать, Дженни. На это теперь нѣтъ времени. На васъ никто не сердится, только идите скорѣй, куда я васъ посылаю.
И черезъ минуту посреди группы собравшихся на площадкѣ лѣстницы женщинъ, Молли явилась одѣтая въ амазонку. Губы ея дрожали, но въ глазахъ виднѣлась твердая рѣшимость.
-- Что это, Молли? къ чему все это? спросила озадаченная мистрисъ Гибсонъ. Но Цинція мгновенно поняла намѣреніе Молли и оправляла на ней платье.
-- Я поѣду въ Гамлей. Я должна ѣхать. Мнѣ невыносима мысль объ его одиночествѣ. Когда папа возвратится, онъ, безъ сомнѣнія, тоже поѣдетъ туда и, если я окажусь тамъ безполези й, то вернусь съ нимъ.
Она слышала, какъ мистрисъ Гибсонъ начала какое-то возраженіе, но не остановилась, чтобъ отвѣчать ей. На дворѣ ей пришлось дожидаться, и она съ удивленіемъ спрашивала себя, какъ у посланнаго хватаетъ духу ѣсть мясо и пить пиво, которое ему вынесли слуги. Приходъ ея прервалъ оживленный разговоръ, какой они вели между собой; однако, до слуха ея успѣли долетѣть слѣдующія отрывочныя фразы... "его нашли въ кустарникахъ... Сквайръ никому изъ насъ не позволилъ до него дотронуться, но самъ взялъ его на руки, какъ крошечнаго ребёнка... Онъ неоднократно останавливался на дорогѣ, а разъ даже принужденъ былъ опустить его на землю, но все-таки не выпускалъ его изъ рукъ. Мы думали, они никогда не встанутъ, то-есть онъ вмѣстѣ съ тѣломъ".
-- Тѣло!
Пока Молли не услышала этого слова, она какъ-то не вполнѣ отдавала себѣ отчетъ въ извѣстіи о смерти Осборна. Они быстро ѣхали подъ сѣнью высокихъ деревъ и всякій разъ, какъ замедляли ѣзду, съ цѣлью дать перевести духъ лошадямъ, въ ушахъ Молли снова и снова раздавалось страшное слово и она мысленно твердила его, стараясь проникнуться ужасной истиной, на которую оно наводило ее. Но когда они очутились въ виду безмолвной массы строенія, облитаго кроткимъ сіяніемъ луны, у Молли захватило духъ и на мгновеніе ей показалось, что у нея никогда не хватитъ смѣлости переступить за порогъ этого жилища. Изъ одного только окна выходилъ желтоватый свѣтъ, который, ложась на зелень широкой полосой, слегка нарушалъ однообразіе серебристаго отблеска луны. Провожатый Молли указалъ ей на это окно и произнесъ первыя слова, которыми они обмѣнялись по выѣздѣ ихъ изъ Голлингфорда.
-- Это бывшая дѣтская. Они снесли его туда. Сквайръ совсѣмъ обезсилѣлъ и не могъ подняться на лѣстницу, они и положили его въ ближайшую комнату. Я увѣренъ, что сквайръ тамъ вмѣстѣ съ старикомъ Робиномъ. За нимъ послали, какъ за человѣкомъ знающимъ, который, пока не пріѣдетъ докторъ, все-таки хоть что-нибудь да можетъ сказать.
Молли соскочила на землю прежде, чѣмъ ея спутникъ успѣлъ ей помочь. Приподнявъ амазонку, она тотчасъ направилась къ дому, избѣгая думать о томъ, какое зрѣлище тамъ ожидало ее. Быстро прошла она по знакомой тропинкѣ, взбѣжала на лѣстницу, миновала нѣсколько комнатъ и съ сильно бьющимся сердцемъ остановилась у затворенныхъ дверей одной изъ нихъ. Тамъ все было тихо: не слышалось ни малѣйшаго звука, ни шороха. Она осторожно отворила дверь. Сквайръ сидѣлъ около постели, крѣпко сжавъ между пальцами уже безжизненную руку сына. Онъ не шевельнулся, даже не моргнулъ при входѣ въ комнату Молли. Ужасная истина уже была ему извѣстна, и онъ зналъ, что никакой докторъ, никакія человѣческія усилія не возвратятъ жизнь дорогому существу. Молли тихо, осторожно, сдерживая дыханіе, подошла къ нему. Она не произнесла ни слова, чувствуя, что тамъ, гдѣ не оставалось болѣе надежды, безполезно было говорить о докторѣ и о причинахъ, замедлившихъ его прибытіе. Съ минуту простояла она около удрученнаго горемъ старика, потомъ опустилась на полъ и сѣла у его ногъ. Присутствіе ея могло служить ему нѣкоторымъ утѣшеніемъ; по даже самая нѣжная рѣчь, она сознавала, была бы тутъ неумѣстной. Долго сидѣли они такъ въ молчаніи и неподвижно: онъ на стулѣ, она на полу, а около нихъ лежало распростертое на постели и покрытое простыней безжизненное тѣло молодого человѣка. Она думала, что нѣсколько отвлекала отца отъ созерцанія спокойнаго лица, болѣе чѣмъ на половину, но не вполнѣ скрытаго отъ взоровъ. Никогда время не казалось ей такимъ длиннымъ, тишина такой безмолвной, какъ въ тѣ минуты, что она здѣсь провела. Крайнее напряженіе нервовъ придало необыкновенную чуткость ея слуху, и она черезъ нѣсколько времени услышала звукъ медленно приближающихся шаговъ. Она знала, что то не были шаги ея отца и оставила ихъ безъ вниманія. Но вотъ они раздаются все ближе и ближе, замолкли около самой двери, въ которую кто-то слегка постучался. Массивная, но въ безсиліи осунувшаяся, мрачная фигура старика возлѣ нея слегка вздрогнула. Молли встала и подошла къ двери: на порогѣ стоялъ сѣдой дворецкій Робинзонъ и держалъ въ рукахъ чашку съ бульономъ.
-- Господь да благословитъ васъ, мисъ! сказалъ онъ.-- Заставьте его проглотить нѣсколько капель этого: онъ со вчерашняго завтрака ничего не ѣлъ, а теперь ужь второй часъ утра.
Молли взяла чашку и возвратилась на свое мѣсто. Она не находила приличнаго выраженія, съ которымъ могла бы предложить человѣку, до такой степени убитому горемъ, столь простое удовлетвореніе одной изъ самыхъ обыденныхъ житейскихъ потребностей. Не говоря ни слова, она поднесла ему ко рту ложку бульону, и онъ инстинктивно, какъ больное дитя, повинующееся приказанію сидѣлки, не сопротивляясь, проглотилъ его. Но черезъ минуту у него вырвался изъ груди отчаянный крикъ; онъ рѣзкимъ движеніемъ чуть не выбилъ чашку изъ рукъ Молли, и, указывая на кровать, раздирающимъ душу голосомъ произнесъ:
-- Онъ болѣе никогда не будетъ ѣсть -- никогда!
И, бросившись на тѣло, онъ такъ горько зарыдалъ, что Молли опасалась, что онъ не вынесетъ своего горя и тоже умретъ. Тщетно старалась она остановить его слезы и рыданія: онъ ничего не видѣлъ и не слышалъ, и присутствіе ея въ этой комнатѣ, казалось, имѣло для него не болѣе смысла, чѣмъ присутствіе луны, безстрастно смотрѣвшей на нихъ сквозь раскрытое окно. Прежде, чѣмъ они оба успѣли опомниться, мистеръ Гибсонъ стлалъ между шгаи.
-- Пойди внизъ, Молли, сказалъ онъ повелительно, но въ то же время нѣжно гладя ее по головѣ.-- Пойди въ столовую.
Самообладаніе внезапно покинуло молодую дѣвушку, и она съ нервнымъ трепетомъ, съ трудомъ пробиралась по освѣщеннымъ луной коридорамъ. Ей казалось, что вотъ сейчасъ передъ ней явится Осборнъ и самъ начнетъ разсказывать ей, какъ онъ умеръ, что теперь чувствуетъ и чего отъ нея желаетъ. Подъ вліяніемъ безотчетнаго страха, не смѣя обернуться назадъ, она, наконецъ, достигла столовой. Тамъ былъ накрытъ ужинъ, на столѣ сверкали зажжеппыя свѣчи, а Робинзонъ суетился, откупоривая вино. Она чувствовала непреодолимое желаніе удалиться въ какой нибудь тихой уголокъ, тамъ выплакаться на просторѣ и оправиться нѣсколько отъ возбужденнаго состоянія, въ которомъ находилась. Но въ ярко-освѣщенной комнатѣ это оказывалось невозможнымъ, и ею вдругъ овладѣло какое-то тупое равнодушіе ко всему въ мірѣ. Она инстинктивно опустилась въ большое кожаное кресло; по сознаніе и жизненная теплота незамедлили къ ней возвратиться, когда Робинзонъ подошелъ къ ней и, поднося ей ко рту стаканъ съ виномъ, сказалъ:
-- Выпейте, мисъ, хоть нѣсколько глотковъ. Это -- отличная старая мадера. Вамъ батюшка приказалъ, чтобъ вы непремѣнно что-нибудь скушали. "Моей дочери, можетъ быть, придется здѣсь остаться, Робинзонъ -- сказалъ онъ мнѣ -- а она молода, и не должна изнурять себя. Уговорите ее что-нибудь съѣсть, иначе она не выдержитъ". Это его собственныя слова, мисъ.
Молли ничего не отвѣчала. У нея не хватило энергіи на сопротивленіе, и она съѣла и выпила все, что подалъ ей старый слуга. Затѣмъ она попросила его оставить ее одну и, откинувшись на спинку кресла, дала волю слезамъ, немало облегчившимъ ея бѣдное сердечко.