XXIV. Коммерческие принципы
Госвин Стеен облекся в свое ратсгерское платье, собираясь на чрезвычайное заседание совета для обсуждения важных сообщений из Данцига, пришедших от прусского гроссмейстера.
Но прежде чем зайти в большую залу заседаний совета, он зашел в малую аудиенц-залу, в которой его уже ожидал Варендорп.
На зеленом столе перед бюргермейстером лежал толстый том решений совета, заключавший в себе все акты, совершенные во время управления Виттенборга.
Бюргермейстер встретил купца словами:
- Я перелистал вместе с моим секретарем весь отдел книги, на который вы мне указали, но упоминаемого вами документа я не нашел.
Госвин Стеен побледнел.
- Не нашли?! - спросил он. - Да разве же из книги решений совета могут пропадать официальные акты?
- Я и сам тоже думаю, что не могут; вот почему и я удивлен этой пропажей не менее, чем вы.
- Иоганн Виттенборг изготовил это долговое обязательство собственноручно и на моих глазах, - сказал Стеен изменившимся голосом. - А он был честный человек!
- И в этом я с вами совершенно согласен, - отвечал бюргермейстер. - Но, несмотря на все это, загадка остается загадкой.
- Да вы, вероятно, как-нибудь проглядели этот документ, господин бюргермейстер, - продолжал утверждать купец, приближаясь к зеленому столу. - Мой глаз, может быть, будет более зорок; позвольте мне самому перелистать книгу.
- Это, собственно говоря, не допускается законом, - сказал Варендорп, - но я, впрочем, готов сделать для вас в данном случае исключение, хотя и уверен, что ваши поиски тоже будут напрасны.
Но Стеен уже не слушал его, а поспешно перелистывал толстый фолиант. Так как акты были расположены в хронологическом порядке, то ему было не трудно тотчас же отыскать и соответствующий год, и число, и месяц, под которым он просил изготовить долговое обязательство. Но как тщательно он ни рылся - документа не нашел!
- Да что же это? Околдован я, что ли? - воскликнул он, наконец, в совершенном отчаянии. - Книга решений совета принадлежит к числу городских сокровищ и бережется как сокровище, хранится в архиве под десятью замками, никому не доступная, кроме высших чинов совета, - и все же документа в ней нет!
- Признаюсь, - сказал Варендорп, - это случай из ряда вон выходящий.
- Но, к сожалению, не единственный, - заметил секретарь. - Я уже указывал вам на другое денежное обязательство в сто семьдесят два гульдена золотом, которое во время бюргермейстерства Виттенборга моей рукой вписано было в книгу, - и тоже исчезло бесследно.
- Да, да! Припоминаю, - сказал Варендорп, - и этот документ тоже пропал. Оба эти случая бросают очень странный свет на покойного.
- Вы человек разумный, господин бюргермейстер, - сказал Госвин Стеен, - так посудите же сами, какую пользу могло привести Виттенборгу уничтожение этих двух документов?
- Последний не имел для него положительно никакого значения, - сказал Варендорп, - ну, а что касается другого... - Он пожал плечами и замолк.
- Извините, не могу вас понять! - отозвался Госвин Стеен.
- А я понимаю, в чем дело! - заметил секретарь, усиленно моргая глазами. - Ведь если Виттенборг и укрыл ваш документ, господин Стеен, то это произошло во всяком случае только ради пользы вашего должника-датчанина, которому он этим оказывал большую услугу. Этот факт был бы только еще одним доказательством в пользу его благорасположения к датчанам вообще и до некоторой степени разъяснил бы нам ту непонятную темноту, которая все еще покрывает его медленные и странные военные действия против датчан.
- Мертвые не могут себя защищать, - строго заметил Стеен секретарю. - Но я убежден, что вы, господин секретарь, не дерзнули бы при жизни Иоганна Виттенборга выразить такое позорящее его честь сомнение. Многое в действиях Виттенборга может нам казаться непонятным, но будем надеяться, что Высший Судья еще укажет нам виновного. Возвращаясь к своему делу, прошу вас сказать мне, господин бюргермейстер, нужно ли мне непосредственно иметь в руках этот долговой документ, если бы я захотел теперь же подать жалобу на моего неисправного должника?
- О, нет! - отвечал Варендорп. - Достаточно будет и словесного заявления свидетелей, подписавшихся под документом вашего должника.
Госвин Стеен ударил себя по лбу.
- Свидетелей?! - повторил он с ужасом. - Боже ты мой! Да ведь это же были - Виттенборг и состоявший у меня на службе рыбак Ганнеке. Первый - умер; а второй - в плену.
- Ну, это дело дрянь! - заметил бюргермейстер. - Ведь если ваш должник вздумает утверждать, что он никогда не получал от вас никакой ссуды, то ведь я тогда не могу вынести никакого судебного решения.
Госвин Стеен опустился на стул в совершенном изнеможении.
Бюргермейстер не без участия посмотрел на него. Затем он кивнул головой секретарю, чтобы тот удалился, и сказал, обращаясь к Стеену:
- Я прихожу к тому убеждению, господин Стеен, что вас совершенно несправедливо обвиняли в дружественном расположении к Дании. Я полагаю, что у аттердага и его народа едва ли найдется враг злее вас. - Купец утвердительно кивнул головой. - Тем более странным, - продолжал Варендорп, - должно казаться то, что вы датчанину могли дать такую значительную ссуду. Мне было бы очень приятно способствовать возвращению вам этой суммы, а потому окажите мне некоторое доверие...
Стеен задыхался.
- Нет, не могу, не имею права! - простонал он.
- По крайней мере сознайтесь, что датчанин вынудил вас дать ему эту сумму, потому что ему, вероятно, была известна вина человека, очень близкого вашему сердцу. Не так ли?
Бюргермейстер ожидал ответа, но так и не дождался. Стеен только еще раз простонал.
- Я говорю с вами не как должностное лицо, - сказал Варендорп после некоторого молчания, - но как ваш собрат-ганзеец, помнящий обязанности, налагаемые на нас клятвой нашего союза: мы должны быть друг другу верными и надежными помощниками во всех затруднениях и опасностях. А потому откройтесь мне, доверьтесь.
И снова пришлось бюргермейстеру ожидать ответа. Но только спустя несколько минут Госвин Стеен поднял голову и отвечал:
- Благодарю за братское слово. Оно оказало свое действие и убедило меня в том, что вы относитесь ко мне лучше, нежели я ожидал. Легко может быть, что я еще вернусь к этому нашему разговору и попрошу вас дать мне братский совет. Но теперь я этого сделать не в состоянии. Пойдемте в зал заседаний; назначенный срок уже наступил.
Он произнес все это с большим волнением, но уже твердым голосом. И в то же время он поднялся с места и, выпрямившись во весь рост, направился в зал.
Не без удивления посмотрел Варендорп на этого странного человека и почти в одно время с ним вошел в залу заседания, где уже успели собраться все члены.
Твердыми шагами направился Госвин Стеен на свое место, и никому даже и в голову не приходило, какая буря бушевала в его душе. По-видимому, он с напряженным вниманием следил за начинавшимися прениями, а между тем на самом деле мысли его были заняты совсем иными предметами.
Во всякое другое время Стеен, всей душой привязанный к Ганзейскому союзу, действительно должен был бы с величайшим интересом выслушать те сообщения и заключения описываемого нами заседания, так как они должны были иметь решающее историческое значение по отношению к будущему Ганзейского союза. Дело заключалось в том, что прусский рыцарский орден после долгих колебаний примкнул-таки к Ганзе со всеми своими городами и вошел в состав оборонительного и наступательного союза против Дании. Аттердаг вскоре должен был убедиться в том, что ему придется иметь дело не с одними вендскими приморскими городами. В нынешнем заседании городского совета посланцы гроссмейстера должны были заявить, что все прусские города согласились между собой оказать поддержку ганзейцам в их правах на свободное плавание через Норезунд, прервать всякие сношения с датским королем и его вассальными землями и не ранее с ним примириться, как добившись от него справедливого отношения к Ганзе и уважения к ее правам.
- Гроссмейстер, - заключил свою речь посланец, - объявляет врагом общественного спокойствия каждого, кто станет держать сторону короля Вольдемара или доставлять ему оружие и доспехи; ибо настало уже время всем добрым людям, желающим мира и спокойствия и ненавидящим хищение, соединиться и восстать против притеснений со стороны корыстных владетельных князей.
- Да будет благословен гроссмейстер прусского ордена за это смелое и мужественное слово! - раздался вдруг чей-то голос, который даже и Госвина Стеена, погруженного в глубокое раздумье, заставил очнуться и поднять голову. Он не ошибся - то был Тидеман фон Лимберг! Это он произнес! Это он - его старый друг и спутник многих его путешествий на далекую чужбину. Лицо Стеена вдруг необычайно просветлело, и выражение радостной надежды засветилось в его очах.
Тидеман между тем продолжал:
- Вижу, что взоры всего собрания с удивлением обращены на меня, не принадлежащего к членам любекского городского совета. Но, дорогие друзья мои, одна общая связь опутывает нас всех и крепкими узами связывает наши общие интересы. Несмотря на это, я, однако же, не решился бы проникнуть в ваше собрание и еще менее позволил бы себе на собрании повести речь, если бы и я тоже не явился сюда в качестве посла, уполномоченного вестерлингами заявить, что и они также желают присоединиться к остерлингам для борьбы против всех врагов Ганзейского союза.
Эта неожиданная новость вызвала чрезвычайное изумление, тем более что отношения вестерлингов (жителей прирейнских и вестфальских городов) к остерлингам (ганзейцам Балтийского побережья) были довольно далекие и неопределенные.
- На Бремен и Гамбург, - продолжал Тидеман, - в борьбе против аттердага нельзя рассчитывать. Они только что оправляются от внутренних неурядиц... Остается, следовательно, надежда только на вестерлингов. Они имеют полное основание выступать против Вольдемара Датского, потому что он наносит страшный ущерб их торговле с Бергеном и Шоненом и не уважает их торговых привилегий. И стоит только остерлингам протянуть руку - и тогда образуется могущественный союз для защиты и поддержки справедливых требований ганзейского купца против союза трех хищных северных королей.
Эти слова были встречены громкими криками одобрения, и во всем собрании заметно было какое-то чрезвычайное оживление.
- Мы, ганзейцы, должны сами себе помочь, - опять начал тот же оратор после краткого молчания, - потому что всюду в империи Германской видим одни раздоры. Богемский король, правящий нами под именем императора Карла IV, заботится очень мало о наших интересах, так как он считает близкими себе только богемские владения. Во всех областях империи заметно брожение, и мы живем накануне страшных междоусобиц, которые должны разразиться между рыцарством и бюргерством, между князьями и народом. Не один аттердаг пренебрегает писаными правами граждан; он нашел себе верного товарища и подражателя в лице графа Эбергарда Вюртембергского, который, не стесняясь, хозяйничает в вольных городах Швабии. Померанские князья наносят нашей торговле ущерб своими нескончаемыми раздорами с Мекленбургом. Вся Вестфалия представляет не более как поприще действий для бедного, разбойничьего рыцарства, не прекращающего борьбы с местными епископами. Верьте, что всем этим мелким раздорам и неурядицам может быть положен конец только учреждением обширного и прочного союза всех ганзейских городов; а потому сделайте первый шаг, протяните честно и прямо руку вестерлингам, соберитесь с ними на совещание в одном из рейнских городов и действуйте во славу Божию против произвола и насилия. Вспомните, что только соединенные и согласно действующие силы бывают несокрушимы. Соединимтесь же, братья, и, забыв обо всех наших частных и личных выгодах и расчетах, принесем все в жертву великому помыслу - показать свету, чего может достигнуть презираемый господами баронами купец, ничтожный лавочник! Пусть и внуки, и правнуки наши прославят нас, ганзейцев, за то, что мы сумели защитить мирные интересы торговли и общего благоденствия и отстояли их от сильных мира сего!
Этими глубоко прочувствованными словами Тидеман фон Лимберг заключил свою прекрасную речь. Вся ратуша в ответ ему загремела радостными криками, и все старались протиснуться к почтенному старцу, чтобы крепко пожать его руку и выразить ему свое сочувствие.
- Заодно будем действовать! - кричали все в один голос. - Отправим своих посланцев в Кёльн!
И этот единодушный отзыв составлял лучшую награду для Тидемана, и, после того как его мысль поддержали своими речами и многие из членов городского совета, и посланные гроссмейстера прусского ордена, Варендорп перешел к общему голосованию. Собрание окончилось решением: в ноябре отправить послов в Кёльн.
Все наперебой спешили пригласить к себе Тидемана, так что у него недостало бы ни сил, ни времени, если бы ему вздумалось удовлетворять общему порыву гостеприимства и любезности любечан.
- Благодарю, благодарю всех, - отвечал он, - но прошу не сетовать, если я приму только одно приглашение - господина Госвина Стеена, старейшего из моих здешних друзей. Мы с ним сошлись еще в ранней молодости и вместе, рука об руку, совершили часть жизненного пути. Дальние странствования, предпринимаемые нами, скрепили наш союз, и с самым теплым одушевлением трудились мы над выработкой и созданием того великого целого, которое, в виде Ганзейского союза, теперь всех нас соединяет общими, неразрывными узами. Вы понимаете теперь, почему я именно Госвина Стеена предпочитаю всем остальным моим друзьям-ганзейцам?
Члены совета отвечали на это глубокими поклонами, хотя и было заметно, что многие из них завидовали предпочтению, которое было оказано дорогим гостем Госвину Стеену.
Зато старого купца невозможно было узнать - так он переменился при встрече со своим старым другом. К нему вернулся даже его старый юмор; он шутил и смеялся, к великому изумлению более молодых ратсгеров, не видавших улыбки на его лице, давно уже не слыхавших от него ни единого лишнего слова.
Когда Госвин Стеен привел своего гостя к себе домой, то и все домашние, и в особенности фрау Мехтильда, изумились, услышав внизу давно позабытый ими ясный и звонкий смех сумрачного хозяина дома. Этот смех мужа показался жене отголоском минувших лет и минувшего счастья, и она вместе с дочерью своей Гильдегардой поспешила с лестницы ему навстречу и тотчас узнала господина Тидемана, который очень мало изменился в течение долгих лет их разлуки.
- Да будет благословен ваш приход в наш дом! - воскликнула она радостно. - Вы вносите к нам луч солнца вашим присутствием и прогоняете мрачные тени. Скажите, каким волшебством сумели вы разгладить морщины на лбу моего сурового супруга? Право, право! - добавила она улыбаясь. - Посмотрите, как он смеется, как весело смотрит, а я уж давно не видала ясного выражения на его лице.
- Дорогая моя супруга, - отвечал ей Госвин Стеен, между тем как фрау Мехтильда обменивалась с гостем дружеским рукопожатием, - ты совершенно права: старый друг вносит радость в наш дом; а потому изволь как можно тщательнее заняться обязанностью хозяйки дома и ознакомь его со всеми тонкостями нашей местной кухни.
- Что с тобой! - с шутливой угрозой обратилась к Госвину жена. - С чего ты взял, что я могу сделать невозможное? Ты ставишь меня в крайнее затруднение! Не забудь же, что я даже и не думала не гадала о возможности посещения такого дорогого гостя. Так уж извините, господин Тидеман, вам придется за нашим столом удовольствоваться тем, что окажется возможным приготовить на скорую руку.
- Не тревожьтесь напрасно, дорогая хозяюшка! - отвечал Тидеман. - Я надеюсь другой раз доставить вам случай выказать мне ваше знаменитое кулинарное искусство во всем его блеске.
Друзья вместе с хозяйкой дома и с дочерью поднялись на лестницу, в жилые комнаты. Там гость взял Гильдегарду за руку и сказал:
- Неужели это та самая маленькая девочка, которую я когда-то нянчил у себя на коленях?
Гильдегарда раскраснелась, как маков цвет.
- Но если я не ошибаюсь, - сказал Тидеман, оглядываясь кругом, - в то время как я держал на коленях эту маленькую девочку, около меня стоял еще и прелестный мальчик. Где же он теперь?
Мать и дочь смущенно опустили глаза, а с лица хозяина дома разом слетело его радостное выражение.
- Как должен я истолковать ваше молчание? - продолжал расспрашивать Тидеман. - Я впоследствии встретился с этим мальчиком, встретил его уже прекрасным юношей, на лондонском "Стальном дворе". Ведь он, надеюсь, не умер же?
- Лучше бы умер... - отвечал мрачно Стеен.
- Что вы хотите этим сказать? - удивился гость.
- Я потерял моего сына, - отвечал Госвин Стеен после некоторого молчания, - потому что трус не может быть моим сыном!
- Реймар - трус?! - повторил Тидеман с особенным ударением. - Я могу засвидетельствовать совсем противоположное, потому что именно его мужеству и его мощной руке обязан я тем, что вы еще видите меня в живых!
Мать и дочь с удивлением посмотрели на говорившего, который, обратившись к ним, продолжал:
- Да разве же он этого вам никогда не рассказывал?
Те отрицательно покачали головами.
- Ну, так я же вам расскажу, как это было.
- Пожалуйста, приберегите этот рассказ до окончания обеда, - стал убедительно просить гостя Госвин Стеен, - ведь вы знаете, что в желчном настроении не следует садиться за стол.
- Ваше отеческое сердце не может расстроить добрая весть о сыне, - возразил Тидеман.
- У меня нет более сына, - продолжал настойчиво утверждать Стеен. - Я поступил с ним по глаголу Священного Писания: "Если рука твоя или нога твоя соблазняет тебя, то отсеки ее и брось от себя".
- Вы тверды в Библии, - сухо заметил ему Тидеман. - Если бы все мы вздумали поступать согласно приведенному вами тексту, то немногие бы из нас уцелели.
Госвин Стеен строго посмотрел на говорившего, а тот на строгий взгляд отвечал улыбкой.
Мать и дочь собирались было удалиться, но гость удержал Гильдегарду словами:
- Побудьте еще немного с нами, Гильдегарда. Мне приятно видеть, что вы напоминаете вашего брата выражением глаз, тех прекрасных, честных глаз, в которые я так любил смотреть. Скажите мне, как переносит ваше сердце разлуку с Реймаром?
Гильдегарда отвечала только слезами.
- Вот, взгляните-ка, старый друг, эта бедняжка никак не может забыть той "руки", которую вы решились отсечь в гневе!
- Перейдем к другому разговору; я не люблю вспоминать прошлое, - отвечал уклончиво Стеен.
- И я понимаю почему: потому что ваше внутреннее сознание не могло бы оправдать вашей суровости.
- Вот ведь я так радовался нашему свиданию, - сказал хозяин дома нерешительно, - а вы... вы непременно хотите возбудить во мне желчь даже и в этот хороший миг!
Тидеман медленно покачал головой, а затем, положив руку на плечо Стеена, сказал:
- Вы странный человек! Какой же отец не слышит с радостью добрые вести о сыне! Тучки набегают иногда во всякой семейной жизни. Так оно и должно быть; а то мы бы избаловались солнцем вечного, немеркнущего счастья. Но буря должна миновать, и небо должно опять проясниться. А вы все еще держите грозу в сердце, и даже голос ваш напоминает раскаты отдаленного грома.
Госвин Стеен хотел что-то возразить, но гость продолжал:
- Нет, нет, старый друг, вы должны подчиниться великой заповеди всепрощающей любви; вспомните: "Остави нам долги наши, якоже и мы оставляем должникам нашим!" Смотрите, я еще раз сегодня же возвращусь к этому предмету разговора, а теперь готов поступить по вашему желанию и перейти к другому.
И почтенный Тидеман стал весело разговаривать с Гильдегардой, заставил ее забыть о слезах, заставил смеяться своим шуткам. И сам хозяин дома, невольно поддаваясь чужой веселости, несколько повеселел, а фрау Мехтильда, по временам заглядывавшая в комнату, принимая участие в общем разговоре, так и сияла счастьем, потому что не могла не заметить поразительную перемену, произведенную гостем в ее муже.
Наконец, все ее занятия на кухне были окончены, и она весьма грациозно подала руку гостю, чтобы провести его в столовую, лучшую комнату дома, отличавшуюся от всех других своим пышным убранством. Это убранство могло действительно дать некоторое понятие о богатстве старинного торгового дома. Стены столовой были покрыты богатой резьбой, полы устланы пестрыми коврами, а высокие поставцы по углам гнулись под тяжестью прекрасных серебряных и золотых сосудов. Окна, с тонкими и узорчатыми свинцовыми оконницами, пропускали свет сквозь причудливо расписанные стекла, в то время составлявшие очень дорогую и редкую роскошь даже и в богатых бюргерских домах.
Обширный дубовый стол был покрыт скатертью, спускавшейся почти до пола; на самой середине стола солонка, около которой положены были хлебы самых разнообразных форм. Столовый прибор состоял из глиняной расписной посуды, покрытой глазурью, из оловянных сосудов и серебряных ложек и ножей. Вилок за столом не полагалось: они вошли в употребление не ранее конца XVI века.
Прежде чем вся семья села за стол, старик Даниэль принес обычные сосуды с водой для мытья рук и полотенца. А затем началось угощение гостя теми лакомыми блюдами, которые фрау Мехтильда успела изготовить, воспользовавшись коротким промежутком времени до обеда.
Богатство дома ощущалось и в тех прекрасных винах, которые хранились в домашнем погребе, и Тидеман особенно охотно подливал себе старого красного вина, вскипяченного с какими-то специями. Вообще, заметно было, что гость любит покушать и выпить лишнюю чару, если его не отвлекали от этого удовольствия более важные дела. Но - при своей педантической преданности делу - он, конечно, мог сам себе позволить лишь очень редко это удовольствие, и тем более доставляло оно ему наслаждение. Для каждой хорошей хозяйки дома возможность угостить господина Тидемана была бы положительным счастьем! Он всего отведал и все умел похвалить. Но более всего удостоил похвалами тот ароматный напиток, который фрау Мехтильда поднесла своему гостю после обеда. Она особенно гордилась тем, что редкий рецепт, по которому этот напиток изготовлялся, происходил еще из римской древности и к ней самой перешел по наследству от отца, богатого Вульфа фон Вульфмана.
- Воздай вам Бог за все то удовольствие, которое вы мне сегодня доставили! - сказал Тидеман, обращаясь к хозяйке дома. И с этими словами он осушил свой бокал и поднялся из-за стола. - В виде благодарности позвольте же мне исполнить обещание и рассказать вам о похвальном поступке вашего сына, который мужеством своим спас мне жизнь.
Хозяин дома во время рассказа гостя с недовольным видом отвернулся в сторону; но зато в глазах жены его и дочери засветилась самая искренняя радость. Когда же дело дошло до упоминания имени Кнута Торсена, Госвин Стеен встрепенулся. Тидеман это заметил, хотя и не выказал этого, и, по-видимому, продолжал свой рассказ, только обращаясь к матери и дочери.
- Ну, а теперь скажите же, старый друг, - сказал он по окончании рассказа Госвину Стеену, - разве в данном случае Реймар не поступил как истинно храбрый и благородный человек?
- Это нимало не заглаживает той трусости, которую он позднее выказал, - резко отозвался Стеен. - Разве не бывает и того, что человек, удостоившись лавров за один из своих подвигов, потом умирает презренный и забытый всеми!
- Так расскажите же по крайней мере, в чем именно заключается провинность Реймара! - добавил Тидеман.
- Здесь не место говорить об этом, - отвечал Стеен, который, видимо, начинал выказывать сильное волнение. - Если вы хотите сойти со мной в мою контору, то я охотно готов отвечать вам на ваши вопросы.
Тидеман согласился на предложение и стал прощаться с хозяйкой дома и ее дочерью.
- Я надеюсь, - сказал он им с дружеской искренностью, - что увижусь с вами вскоре и час свидания, конечно, уже не будет более смущен никакими тяжелыми впечатлениями...
При этом он взглянул в сторону хозяина дома, который нетерпеливо ожидал его на пороге столовой.
Молча спустились друзья с лестницы вниз, и даже после того, как они пришли в контору и сели, ни один из них не решался начать речь первый.
Наконец молчание прервал Госвин Стеен, сказав:
- Хотя и неохотно возвращаюсь к этим воспоминаниям, однако же вы должны знать те основания, которые побудили меня к разрыву с сыном; потому что я желаю оправдаться перед вами.
- Поверьте, что я все, что вы пожелаете сказать, выслушаю с величайшим участием, - отвечал Тидеман, внимательно вглядываясь в своего друга.
Госвин сделал над собой усилие, чтобы овладеть собой, но это было нелегко. По крайней мере его голос дрожал, когда он заговорил:
- Любекский военный корабль, высланный в Норезунт для защиты Бойской флотилии, стал на якорь близ лесистого берега, когда бойские корабли уже показались на горизонте, в Каттегате. В то же самое время из Скельтервига неожиданно явился разбойничий корабль, подошел к нашему военному кораблю, и капитан военного любекского корабля (я тогда еще называл его своим сыном!) так перепугался предстоявшей ему схватки, что поскорее поднял паруса и предался постыднейшему бегству, оставив несчастную Бойскую флотилию на произвол судьбы. Ну, что же вы скажете, дорогой друг? Разве же честный, уважающий себя человек, которому поручена охрана драгоценного груза на Бойском флоте, может поступить таким образом? Или, может быть, и вы тоже не откажетесь этот способ действия назвать не более как подлой трусостью?!
Тидеман, по обычаю своему, сидел откинувшись на спинку стула и внимательно рассматривал свои ногти. Прошло несколько минут прежде, нежели он ответил:
- Скажите, пожалуйста, от кого же вы получили такие подробные сведения об этом поступке вашего сына? Сколько я знаю, из всех бывших на Бойском флоте до сих пор никто еще не вернулся?
- Я получил эти сведения от человека, который был очевидцем события! - с некоторым смущением отозвался Стеен.
- Ну, а вы твердо убеждены в том, что этот свидетель - честный человек? - продолжал далее допрашивать Тидеман, все пристальнее вглядываясь в лицо Стеена.
Стеен смутился еще более.
- Легко может быть, что вы, - и Стеен несколько замялся, - что вы можете кое-что против него иметь, так как из вашего рассказа я вижу, что он грубо и дерзко поступил с вами там, в Лондоне...
- Да уж вы не о Кнуте ли Торсене говорите? - воскликнул Тидеман, и взор его заблистал молнией.
Стеен утвердительно кивнул головой.
- Боже ты мой! - горячо продолжал гость. - И такому темному, подозрительному проходимцу вы оказываете доверие, придаете значение его свидетельству? Человеку, исключенному из нашего союза за нарушение доверия, проникнутому местью и злобой против вашего сына за то, что он защитил мою жизнь, - такому-то человеку вы поддались настолько, что решились отказаться от своей собственной плоти и крови!
- Я не знал, что у Торсена есть повод для мести Реймару!
- Это не может служить вам извинением, - резко заметил Тидеман. - Так мог бы поступить молодой сорвиголова, а никак не разумный отец, любящий своего сына! Можете ли вы быть уверенным в том, что этот Торсен сказал вам правду?
- Да! - сказал Стеен, смущенно опустив глаза. - Тем более что он вызывался представить свидетельство всех экипажей, захваченных в плен вместе с судами Бойского флота. Он даже угрожал мне тем, что этих свидетелей представит в суд, и потому вы понимаете, что я был страшно встревожен, потому что мое честное имя было бы тогда опозорено, а сын мой беспощадно подвергнут тому же суду, который и Иоганна Виттенборга признал виновным.
Госвин Стеен опустил голову и сложил руки на груди.
- Ну, а что же датчанин Торсен? - продолжал расспрашивать Тидеман. - Я не слыхал о том, чтобы он привел свои угрозы в исполнение.
- Полагаю, что он и не мог их выполнить, потому что я купил его молчание на вес золота.
- Ага! - воскликнул Тидеман. - Так птичка-то попалась на приманку?
Стеен отвечал вспыльчиво:
- Вы странные употребляете выражения!
- Старому другу не приходится взвешивать свои слова! - отвечал Тидеман. - Да сверх того это сущая правда. Датчанин, попросту говоря, вас надул. Он ни в каком случае и никого не мог представить в качестве свидетеля в подтверждение своего показания, потому что все экипажи судов, участвовавших в Бойской флотилии, были сброшены пиратами в море.
- А вы-то откуда это знаете? - спросил с изумлением Стеен.
- Это моя тайна! - сказал Тидеман. - Но только уж, конечно, моим словам в данном случае вы можете скорее поверить, нежели лживым уверениям этого негодяя Торсена. О, боже мой! - продолжал он гневно, шагая взад и вперед по комнате. - Как я подумаю, что отец, основываясь на показаниях мерзавца, порывает связи с единственным своим сыном, да еще с каким сыном-то, которым гордиться бы следовало!.. Да я бы не знаю что отдал, чтобы иметь право назвать его своим сыном! Нет, вы скажите, скажите мне, старый друг, должно быть, вы тогда совсем всякий рассудок потеряли, что могли так действовать? Знаете ли вы по крайней мере, где он теперь находится?
Госвин Стеен мрачно и упорно старался от него отвернуться. Его голос звучал неприятно, когда он возразил:
- Хорошо вам теперь мораль разводить! Будь вы на моем месте, так небось так же бы поступили.
- Никогда!
- Разве же я мог знать, что этот Торсен меня обманывает? - воскликнул Стеен. - Разве я не должен был опасаться того, что он действительно представит свидетелей? Не должен ли был ради себя самого и ради моего сына отклонить угрожавшую нам опасность?
- Вы поступили неразумно, - возразил Тидеман, - вам бы следовало сначала вынудить обманщика к тому, чтобы он представил свидетелей, и показания этих свидетелей вам следовало бы выслушать лично.
- Да ведь они же находились в плену, - продолжал утверждать Стеен.
- А если в плену, то как же он-то доставил бы их на суд в Любек! - с досадой сказал Тидеман.
- Городской совет, пожалуй, и выплатил бы за них выкуп!.. К тому же мы тогда еще не были в открытой вражде с Данией. Пленники могли быть тогда и в плену допрошены под присягой.
- Да! Воображаю, какой ценой куплено было вами молчание этого Торсена! - сказал немного спустя Тидеман.
- Очень и очень дорогой! - подтвердил Стеен, снова впадая в тревожное состояние. - Жертва, принесенная мной тогда, отзывается еще и сегодня и возбуждает во мне самые тягостные опасения!.. Тидеман! - добавил он порывисто, понижая голос и судорожно хватая своего гостя за руку, - вы называете себя моим другом, и теперь, именно теперь вам представляется случай мне это доказать, потому что... я стою на краю ужасной пропасти!
И он в тревожном ожидании смотрел на своего гостя, который принял очень равнодушный вид.
- Вы должны все узнать, - продолжал Госвин Стеен боязливо, и он рассказал ему о всех тех пожертвованиях и убытках, какие в течение последних лет выпадали на его долю.
- Каждый источник иссякает, - заключил он, наконец, со вздохом, - когда прекращается приток извне. Я твердо был уверен в том, что Торсен сдержит свое слово и возвратит мне мою ссуду в определенный срок. Он этого не сделал - ясно, что он мошенник!
- Так заставьте его, - лаконично заметил Тидеман.
- И этого не могу сделать, - проговорил окончательно растерявшийся Госвин Стеен. - Долговое обязательство его, занесенное в книгу городского совета, каким-то совершенно необъяснимым образом исчезло из книги, а свидетелей моих я не имею возможности представить в суд.
- Это и очень странно, и очень дурно, - сказал Тидеман строгим тоном, пожимая плечами, - при сединах следовало бы действовать разумнее и не доверяться слепо каждому встречному негодяю!
- Да разве же я не все сделал для обеспечения себя! - жалобно проговорил Стеен, снова хватая Тидемана за руку. - Вы видели меня сегодня спокойным и в хорошем расположении духа, но это была только личина, которую я на себя надел. В моем сердце - отчаянье, которое мне ни днем ни ночью не дает покоя. Все ближе и ближе подхожу я к зияющей пропасти, и недалек тот час, когда старая фирма моя будет опозорена, потому что ее нынешний владелец не в состоянии будет выполнить свои обязательства. Друг Тидеман, вы - единственный человек, которому я решился доверить эту страшную тайну. Сжальтесь же и спасите меня! Ведь вы человек богатый, - продолжал Стеен после некоторого молчания, в течение которого он напрасно ожидал ответа от своего гостя, - какие-нибудь сто тысяч марок еще не разорят вашу кассу, а мне они помогут выйти из моего положения. Вам известны мои коммерческие способности и мое рвение к делу - достаточно будет нескольких лет, чтобы опять восстановить все значение моей фирмы!
- Так-то так, - холодно отвечал Тидеман, - восстановить значение фирмы нетрудно, но старый хозяин ее близится к краю гроба и не сегодня завтра может умереть. Кто же тогда принял бы на себя уплату данных мной денег?
- Я чувствую себя еще сильным, - отвечал Стеен, быстро выпрямляясь, - и думаю еще не скоро умереть.
- Человек предполагает, а Бог располагает, - спокойно отвечал гость. - Или вы думаете, что я настолько же легкомыслен, как и вы? Да притом мое богатство ведь не мне одному принадлежит, а также моим детям. Это было бы с моей стороны преступлением - отнимать у них часть их наследства; а потому первым условием моего согласия на ссуду должно быть прочное обеспечение. Несколько иначе обернулось бы дело, если бы ваш сын был совладельцем вашей фирмы. Тогда в случае вашей смерти я мог бы на него понадеяться. Притом же в сыне и его молодости уже заключается некоторого рода ручательство, которое мне не может представлять ваш преклонный возраст.
- О, вы жестоки! Ужасно жестоки! - простонал Стеен.
- Я только осторожен, как и следует быть при моих сединах. Помиритесь с вашим Реймаром. Вызовите его с чужбины, и тогда мы с вами можем подробнее поговорить об этом деле.
- Этого я не могу - это не в силах моих! - с упрямой горячностью воскликнул Стеен. - Это походило бы на извинение; а какому же отцу пристойно извиняться перед сыном?
- Все мы люди, и все способны заблуждаться, - возразил Тидеман. - Может и отец впасть в ошибку, и если этот отец свою ошибку сознает и вызовет с чужбины своего несправедливо отвергнутого сына, то, поверьте, и Бог, и ангелы возликуют в небесах. Опомнитесь, Госвин Стеен, ведь есть еще время!
- Нет, нет, не могу - не смею! - вскричал Стеен с ужасным выражением лица.
- Ну, так и бог с вами! - холодно произнес Тидеман. - В таком случае пусть сама судьба сломит вашу непомерную гордыню. Прощайте!
И он удалился медленными шагами.
С невыразимым отчаянием посмотрел ему вслед Госвин Стеен и смотрел до тех пор, пока не захлопнулась за ним входная дверь, тогда он в изнеможении опустился на стул...