XXVII. Радость и горе
Наступили рождественские праздники. И в Любеке, и в других ганзейских городах Святки в этом году встречены были очень тихо, так как всюду были заняты приготовлениями к новой войне с королем-аттердагом и его союзником, норвежским королем Ганоном.
В день святого Мартина ганзейцы собрались в Кёльне для заключения общего оборонительного и наступательного союза и для совещания обо всем необходимом. Если уже и при первой войне с Вольдемаром ганзейский военный флот был весьма значителен, то ныне собранный ими флот как по численности судов, так и по численности экипажей далеко превосходил тот прежний. Совещания привели к тому, что решено было: вестерлингам выйти в море в Вербное воскресенье и собраться у входа в Норезунд, при Марстранде, одном из островков в шведских шхерах, против норвежского берега; остерлингам - выйти в море тотчас после Пасхи и собраться близ Геннека, узкого пролива, отделяющего Рюген от небольших островов, лежащих на западе. Оттуда уже вестерлинги должны были вступить в Норезунд на соединение с вестерлингами. На покрытие военных издержек открыта была общая подписка.
Союз вестерлингов и остерлингов побудил и многие из приморских городов, не ганзейских и притом не занимавшихся морской торговлей, увлечься общим течением и пристать к ганзейцам. Не имея возможности оказать им в войне с аттердагом поддержку своими кораблями, эти города обязались доставить известное количество ратников. Союзниками ганзейцев, сверх того, явились: граф Голштинский, герцоги Мекленбургские и многие, недовольные Вольдемаром, ютландские бароны.
Король Вольдемар через своих шпионов (среди которых Нильс по-прежнему занимал видное место) узнал о приготовлениях ганзейцев к войне, и, хотя ему даже в голову не приходило, что ему одновременно объявят войну семьдесят семь городов, в союзе с нижненемецкими купцами, однако же он ясно видел, что готовится что-то недоброе... Поэтому он отправил своего рейхсмаршала Геннинга фон Падебуска с двумя советниками в Любек, чтобы пригласить ганзейцев на съезд в Копенгаген, где он собирался уладить свои отношения с приморскими городами.
Но переговоры не состоялись уже потому, что аттердаг отказался уплатить вознаграждение за все те ганзейские корабли, которые были захвачены по его приказу, несмотря на перемирие и на полное прекращение всяких военных действий со стороны Ганзы. Впрочем, даже и выказанное королем действительное миролюбие едва ли привело бы к каким-нибудь положительным результатам, так как воинственный пыл ганзейцев был возбужден в высшей степени. Когда Вольдемар узнал, что предполагаемый им съезд не состоится, то он пригрозил ганзейским городам, что будет на них жаловаться и папе, и императору германскому, и князьям, и баронам. Но и это ни к чему не привело, так как представители ганзейских городов отвечали ему: "И мы то же самое думаем сделать, да к жалобе нашей думаем еще добавить, что датский король захватывает у нас корабли и похищает наше имущество, несмотря на то что он клялся нам соблюдать мир".
Аттердаг давно впал в большое заблуждение: он не умел оценить по достоинству возрастающее могущество Ганзейского союза. И вдруг он увидел себя вынужденным признать эту силу, так как известия, отовсюду доставляемые ему Нильсом и его сотоварищами, становились все более и более грозными. Он струсил, тем более что и недовольство готландской знати стало высказываться довольно резко. И вот, собрав все свои сокровища, он назначил своего маршала правителем королевства, снабдил его и остальных членов королевского совета полномочиями для ведения переговоров с ганзейскими городами, а сам, пользуясь покровительством померанских герцогов, ускользнул через Померанию к императору Карлу IV, чтобы молить его о помощи в настоящем своем безвыходном положении. Но и сам император в данном случае ничего иного не мог сделать, как выразить свое неодобрение против врагов аттердага и снабдить его письмами к различным германским князьям; в письмах этих император просил князей разобрать распрю "мятежных купцов" с королем Вольдемаром. Но что проку было в этих письмах аттердагу! Князья не имели никакой власти, и никто из них, конечно, и не шевельнулся бы из-за того, что императору было угодно написать в письме.
А между тем настроение ганзейцев было очень спокойное и очень твердое. Они не предавались никакому воинственному шуму, потому что были уверены в своем успехе. В полнейшей тишине совершались все приготовления к важной борьбе, нимало не мешавшие даже обычному ходу торговых дел. Каждый город назначал от себя своих начальников на флот. В Любеке выбор пал на двоих: Бруно фон Варендорпа и Готшалька фон Аттендорна. Они значительно увеличили число ратников на судах и даже позаботились о том, чтобы иметь в запасе небольшую кавалерию на тот случай, если бы пришлось продолжать ведение войны на датском материке.
Озлобление, давно уже питаемое любечанами по отношению к аттердагу, возросло еще более и достигло крайнего предела, после того как они узнали от возвратившихся из плена матросов, какое бедственное существование пришлось влачить этим несчастным в страшной Вордингборгской башне. Имена их избавителей произносились с восторгом, и Варендорп явился в дом Госвина Стеена, чтобы поздравить отца с новым подвигом его мужественного сына. Так как старый купец был не совсем здоров и никого не принимал, то Варендорп передал свое приветствие хозяйке дома и ее дочери. Такое утешение, видимо, было очень кстати, так как их лица выражали скорбь и печаль.
В вечер Рождественского сочельника в богатом доме Госвина Стеена не была зажжена елка. Неприветливая темнота царила во всех его окнах... Но зато тем более ярко горели немногие восковые свечи на крошечной елочке, около которой в бедной комнатке собрались три счастливца. Все трое сидели вместе, обнявшись, и с удивительно искренним чувством пели: "Христос нарождается! Мир им спасается!"
У них не было никакой способности к пению, голоса были самые обыкновенные, но они в свое пение вкладывали сердце и душу и глубоко чувствовали все значение слов рождественской песни. Они утратили все свое счастье, весь свой мир - злая судьбина их разлучила! И вот они снова сошлись все вместе, и снова вернулась к ним прежняя веселость, с которой они встречают Рождество Христово. Все эти три счастливца были очень бедны; они не могли друг друга ничем одарить, и елка их не была украшена и увешана никакими дорогими лакомствами, но им ничего не было и нужно: они были счастливы, как никогда, они были довольны уже тем, что опять сошлись вместе, могли друг другу смотреть в глаза, обниматься и пожимать друг другу руки. Глаза их были, правда, влажны от слез, но - то были слезы радости.
- Неужели это я наяву тебя обнимаю? - спрашивала Марика, с любовью глядя в очи своему дорогому Ганнеке. - Иногда мне это счастье кажется сном...
- Ах ты моя разлюбезная женушка! Не сон это, а сущая явь. Я теперь опять с вами и уж больше вас не покину!
При этих словах он и Яна привлек в свои объятия, и жену обнял.
Когда свечечки на елке догорели, Марика зажгла светильник и поставила его на стол. Затем она принесла две глиняные тарелки, на которые Ганнеке положил две большие селедки.
- А вот и наш рождественский ужин! - сказал он с грустной усмешкой. - Разжиреть мы от него не разжиреем, а вкусен он нам все же покажется. Эх, други мои! В Вордингборге у нас частенько и того не бывало, а ведь вот выдержали же!
Марика еще раз крепко поцеловала Ганнеке, и крупные слезы покатились по ее щекам.
- И вы не тревожьтесь, други, - продолжал глава семейства, - эта наша нужда не долго продлится: и наш Ян, и я сам найдем себе скорехонько работу. Я-то, положим, думал, что мы сразу будем приняты на службу к нашему старому хозяину, однако...
Он не договорил и печально замолк.
- Ступайте завтра еще раз к господину Стеену, - сказала Марика, обращаясь и к мужу, и к сыну. - Авось вас к нему и допустят.
И тот, и другой отрицательно потрясли головой.
- И ходить не стоит, матушка моя, - сказал Ганнеке. - Не только сам господин Стеен на нас за что-то сердится; но даже и дочь, и жена его, которые всегда бывали к нам так добры. Я думал, что они подпрыгнут от радости, так неожиданно меня увидавши; но оказалось на деле, что и они не пожелали меня видеть, так что уж я должен был через Даниэля передать то, что приказал мне при последнем свидании господин Реймар, когда он меня из Вордингборгской башни-то освобождал.
- А что же он тебе такое приказывал?
- Да вот и немного сказал, да в слова-то свои много вложил. Приказал он своему отцу передать, что ему теперь вполне известно, как и в чем его проклятый датчанин оклеветал, и что, мол, он ранее не переступит порог своего дома, пока он похитителя своей чести (так и сказал, ей-богу!) не отыщет и не вынудит дать себе удовлетворение. Он бы, видишь ли, может быть, и больше приказал бы сказать, да времени-то не было у нас. Мы должны были спешить на шнеку, которая нас уже ожидала...
- Ну, и что же ты, - перебила Марика своего супруга, - разве не сказал старику Даниэлю, что тебя очень это удивляет, почему тебя госпожа Стеен и дочка ихняя на глаза не пускают?
- Само собой разумеется, тотчас и ему все это высказал; но в том-то и дело, что этот самый Даниэль, который, так сказать, близкий мне приятель был всегда, вдруг так ко мне как-то важно и гордо отнесся, так свысока на меня глянул, что я тотчас собрал паруса и даже совсем растерялся...
- И так странно относятся к нам не одни Стеены, - вступился Ян. - Детмары поступили точно так же. Они тоже меня к себе не допустили; сам Детмар избегал меня при встрече на улице, супруга его на меня даже не смотрит, а Елисавета, - добавил юноша с глубоким вздохом, - ту я никак не могу повстречать, как ни стараюсь!
- Да ты мне об этом ничего не говорил до сих пор, - с удивлением сказала Марика. - Ну, а с тобой как обошлись Детмары, муженек?
- Эх, матушка! - сказал Ян с некоторым смущением. - Стоит ли этим огорчаться? Надо уживаться с людьми, каковы они есть, а не ждать от них чего-то чрезвычайного.
- Да ты куда же это клонишь? - допрашивала Марика.
- Куда? Куда? Ну, вот видишь ли, - начал Ганнеке, - я пошел было к мейстеру Детмару и толкнулся к нему в мастерскую... Так у него там дела, что ли, очень много было... ну, вот он и не мог со мной так долго прохлаждаться, как бывало прежде...
- Да разве же ты в доме-то у них не был?
- Как не быть? Был! И фрау Детмар точно, что приняла меня... этак, в сенях... да ведь ты знаешь, что она никогда не бывала ко мне особенно ласкова... А впрочем, она извинялась, что в дом ввести меня не может, потому, мол, у них там разные приготовления идут - приданое Елисавете готовят, которая скоро замуж выходит за господина секретаря...
Ян вскрикнул. На лице его отразилось отчаяние.
- Что сказал ты, батюшка? Неужели Елисавета согласилась быть женой секретаря? О, Боже мой, зачем должен был я и это узнать!
С этими словами он выбежал из дома. Ганнеке опечалился, а Марика опустила глаза. Спустя некоторое время он толкнул жену локтем и сказал:
- Что бы это значило? Я вижу, что Ян так же точно дурит, как и я сам дурил, когда, помнишь, распустили слух, будто ты замуж выходишь за кума Бульмеринга?
- Да, и я то же самое подумала, - шепнула ему Марика.
- Это, признаюсь, мне по сердцу, что он такой у нас горячий... Я люблю такую молодежь. Да, видно, ему и Елисавета уж очень полюбилась?
Марика утвердительно кивнула головой. Ганнеке оперся локтями о стол и положил голову на руки и долго сидел он молча, пока не вернулся в комнату Ян. Глаза его были красны от слез... После долгого молчания Ганнеке протянул сыну руку и сказал ему теплым, задушевным голосом:
- Сыночек, у тебя ведь еще мы остались!
Ян закусил губу, чтобы не разрыдаться, и кивнул отцу головой; но две крупные слезы скатились по его щекам.
Мать потрепала его ласково по его густым, белокурым волосам.
- Христос нарождается и миру является! - запел Ганнеке густым басом. - И мир умиляется!
Он, правду сказать, и сам не знал, следует ли ему теперь запеть, а потому и сказал:
- Други мои, да ведь сегодня-то сочельник Рождества, а ведь это - из праздников праздник; следует нам быть веселыми и благодарить Господа Бога, что он еще раз привел нам свидеться.
- Батюшка, батюшка мой! - воскликнул Ян радостно и крепко обнял отца.
- Вот это так! - прошептала Марика и, набожно сложив руки, подняла глаза к небу.
- Ха, ха, ха! - добродушно рассмеялся Ганнеке. - А ведь вы, други, самого лучшего-то и не замечаете: ведь вот мы сколько времени всякие пустяки болтали, а ужин-то, ужин-то наш ведь так-таки нисколько не простыл!
И он со смехом указал на селедки, на хлеб - и жена, и сын от души стали вторить его веселому хохоту...