XXXII. Правда и кривда
Прошло немало времени, пока Даниэлю удалось отыскать Ганнеке.
Рыбак был крайне удивлен, узнав, что его так спешно зовет к себе его старый хозяин, к которому он несколько раз приходил и каждый раз не бывал допущен. Но он по-прежнему был к нему привязан, а потому и весьма охотно последовал за стариком Даниэлем и, наконец, явился в контору.
Госвин Стеен встретил его довольно сурово.
- Я призвал вас только затем, - сказал он, - чтобы вы могли этому господину передать, что поручал вам мой сын в ту ночь, когда освободил вас из плена.
Ганнеке удовлетворил его желание, но при этом очень печально посмотрел на своего хозяина.
- Не знали ли вы, - спросил Тидеман, - об этом Торсене? Был ли он в ту пору в Копенгагене?
- Да, он был там, - подтвердил Ганнеке, - я это узнал от моего шурина Шрёдера, который был с нами на одном корабле. Он же сказал мне, что господин Реймар не застал датчанина дома, так как тот был предупрежден о его приходе шпионом Нильсом. Господин Реймар даже опасался, что Торсен опять от него улизнет, а потому и сторожил его в ту ночь в гавани.
- Легко может быть, - сказал Тидеман Госвину Стеену, - что Реймар погнался за этим негодяем по горячему следу, а потому и не имеет возможности дать о себе знать. Во всяком случае, спасибо вам за ваше сообщение, - добавил Тидеман, обращаясь к Ганнеке и суя ему в руку золотой.
- Сударь, я бы от вас этого не принял, - сказал чистосердечно рыбак, - если бы уж дома-то у меня не было большой нужды. Ведь вот: и сын, и я - мы оба бьемся, ищем работу и никак сыскать не можем. Перебиваемся кое-как, а постоянного дела все нет как нет. Очень это чудно, а кажется, как будто все любекские хозяева к нам относятся с недоверием.
- Верно, у них на это есть свои причины, - отозвался Госвин Стеен, равнодушно слушавший разговор.
- Изволите говорить: "есть причины"? Да разве же я или мой Ян не всегда служили вам верой и правдой? Знаю, вы Яна потому от себя так вдруг отпустили, что вам на него секретарь Беер что-то наговорил!
- Ну, а разве же то, что сообщил мне Беер, было несправедливо? - горячо обратился к нему Госвин.
- То есть как вам сказать, и справедливо, и нет, смотря потому, как на это взглянете.
- Вполне справедливо, потому что вы не сумели удержать языка за зубами!
- Я?! - с изумлением спросил Ганнеке. - Помилуйте, господин Стеен, да я об этой самой истории-то только тогда и узнал, когда из плена вернулся!
- Как! - гневно вскричал Стеен. - Так вы хотите отрицать, что вы об этом знали от меня самого, потому что я вам доверился? И знали прежде, нежели отправились в поход против аттердага?
- Ей-же-ей, господин Стеен, - отвечал Ганнеке, совершенно сбитый с толку, - я как есть об этом ничего не знал! Так неужели же это у них еще с тех пор повелось? Да ведь тогда Ян еще почти не знал фрейлейн Елисаветы?
- Чего вы там путаете имена, которые вовсе не относятся к делу! - крикнул Госвин Стеен.
- Как не относятся к делу! Ведь вы же потому рассчитали Яна, что он хвастал, будто женится на Елисавете; но это все секретарь, поверьте, выдумал, и ничего подобного нет. Хоть Яну девушка и точно нравится, но до свадьбы - помилуйте! - далеко, а он бы даже очень спокойно мог у вас оставаться на службе.
Стеен решительно ничего не мог понять в том, что говорил ему Ганнеке. Тогда он решил разом разрубить гордиев узел и сказал:
- Я отпустил вашего сына потому, что он разболтал всем ту тайну, которую я вам когда-то доверил, призвав вас в свидетели при подписании одного долгового обязательства!
Ганнеке не мог в себя прийти от изумления.
- Ян мог это разболтать?! - воскликнул он. - Господи, да откуда же он это узнал?
- Откуда, как не от вас? - строго заметил хозяин.
- Добрый господин Стеен! - взмолился Ганнеке со слезами на глазах. - Разрази меня Бог на этом месте, если я хоть когда-нибудь кому бы то ни было сказал об этом хоть слово! Ваше доверие было для меня таким сокровищем, которое я хранил глубоко в сердце своем, и даже Марике об этом ни полслова не сказал... А уж это не шутка!
Слова честного рыбака носили на себе такой отпечаток истины, что Стеен не мог в них усомниться.
- Ну, так, значит, секретарь мне вас оклеветал! - прямо сказал он рыбаку и тотчас подробно сообщил ему обо всех плутнях секретаря. Ганнеке от изумления всплеснул руками.
- Ведь вот надо же! Ведь этакий негодяй! - воскликнул Ганнеке. - Право, такого человека стоит живого за ноги повесить! Так вот из-за чего был вами прогнан мой бедный Ян, вот из-за чего вы и меня к себе на глаза не пускали! А этот негодяй еще везде болтал, будто бы мой сын хвастал, что на Елисавете женится! Нет уж... нет уж!.. - И он искал подходящего слова, и не мог его найти, и продолжал все понижать голос, почти до рыданий: - Я человек бедный, господин Стеен, но я горжусь своей честностью и своей прямотой, и Ян у меня, ни дать ни взять, такой же, как я и как жена моя, и хоть у нас ничего за душой нет, однако же мы бьемся и пробиваемся в жизни честным путем, а вот этакий негодяй секретарь осмеливается нас чернить!.. И хоть я не буян какой-нибудь, но я готов отодрать его, и драть его до тех пор, пока... Нет! Подумайте, каков негодяй!
И Стеену, и Тидеману было очень нелегко успокоить бедного Ганнеке, который несколько раз принимался причитать и плакать, наконец, не слушая никаких уговоров, стремглав выбежал из конторы и пустился бежать к ратуше, чтобы тотчас же привлечь Беера к ответственности.
Но Беер был в это время у Детмаров и должен был выдерживать в тот вечер не совсем приятный разговор, так как супруг не сходился во мнении с супругой, старавшейся оправдать секретаря в тех небылицах, которые он возвел на Яна.
Елисавета, как оказывается, воспользовалась первым удобным случаем, чтобы очень горячо высказать в глаза клеветнику горькую правду.
Он состроил очень кислую рожу, но стал говорить себе в оправдание какие-то весьма сладкие и жалкие слова.
- Э-э, помилуйте, да если бы мы все из-за каждого слова, сказанного невпопад или даже на ветер, на основании слухов, должны были нести на себе ответственность, так ведь это, пожалуй, и жизнь не мила бы нам стала.
- Это все так, господин секретарь, - стал выговаривать мейстер Детмар, несмотря на красноречивые взгляды своей супруги, - но дело в том, что уж вы слишком много лишнего говорите о добрых людях...
- Друг мой! - вступилась фрау Детмар в виде напоминания мужу.
- И лучшим доказательством моих слов, - продолжал мейстер Детмар, ничем не смущаясь, - должно служить то, что и сам господин бюргермейстер порядочно наказал вас за вашу излишнюю болтливость...
- Детмар! - попыталась было еще раз вступиться супруга.
- Ну, что там стесняться! Правда всегда правда, а клевета - позорное дело, и я признаюсь господину секретарю, что я потерял к нему всякое уважение с тех пор, как он решился набросить такую неблаговидную тень на старую и почтенную фирму "Госвин Стеен и сын"...
- Да полно же, в самом деле, - перебила Детмара его супруга, - ты забываешь о том уважении, которое следует питать к гостю...
- Ну да! Еще вопрос в том, каков этот гость, - проворчал про себя мейстер.
- Я бы легко мог доказать вам, дорогой мой друг, - с улыбочкой отвечал секретарь, хотя лицо его во время всей речи Детмара становилось все бледнее и бледнее, - ясно мог бы доказать вам, что вы ко мне очень несправедливы, что я заявил вам о фирме "Госвин Стеен и сын" сущую правду. И если я действительно получил выговор от моего начальника, то исключительно за то, что нарушил служебную тайну. Это, конечно, было с моей стороны неразумно; но ведь я же, доверяя эту тайну вам, предполагал, что вы никому ее не выдадите, а потому только вам одному решился сообщить ее.
Этот неожиданный поворот вынудил мейстера Детмара замолчать.
- Вот это тебе поделом, - заметила супруга. - Что правда, то правда.
- Ну, да мы все это оставим, - вкрадчиво сказал секретарь, - ведь все мы люди, "человеки, а не ангелы", а потому и должны обоюдно прощать друг другу.
- Истинно так, господин Беер! - подтвердила фрау Детмар, тронутая христианской моралью лицемера.
- А потому не лучше ли будет нам обратиться к более приятным предметам? - продолжал Беер с сладенькой улыбочкой. - Военные корабли ганзейских городов скоро вернутся из своего победоносного похода, и улицы Любека облекутся в свою праздничную одежду. Недурно было бы, знаете ли, если бы колокола нашей Мариинской церкви в ту пору стали звонить не только по поводу торжества заключения мира, но и по поводу некоего другого празднества?..
Он приумолк в ожидании ответа.
Мейстер Детмар, однако же, весьма равнодушно посматривал в потолок, а Елисавета быстро вскочила со своего места и выбежала из комнаты.
- По-моему, это было бы прекрасно - заметила фрау Детмар. - А ты как об этом думаешь, мой друг?
Мейстер Детмар обратился к гостю и спросил:
- А вас, должно быть, уволят тотчас после заключения мира?
Вопрос, очевидно, очень смутил секретаря.
- Так вот, видите ли, - преспокойно продолжал Детмар, - нам обо всем об этом следует потолковать заранее. С тем ничтожным содержанием, какое получает отчисленный со службы секретарь, далеко не уедешь. Да и на те две тысячи марок, которые при жизни нашей будет получать Елисавета, тоже настоящего гнезда не совьешь. Так вот, господин секретарь, как вы предполагаете насчет презренного металла?
- Ах, как ты это неделикатно все повернул, друг мой! - заметила ему супруга.
- Я, матушка, так говорю, как должен говорить честный отец семейства, не желающий ставить дочь свою в стесненное положение. А потому я и полагал, что если у господина секретаря нет собственного хорошего состояния, то и женитьба его состояться не может.
Из всей этой речи одно было ясно секретарю, что мейстер Детмар, очевидно, весьма желал его брак расстроить... Он был твердо уверен в том, что этим требованием отдалит от дочери неприятного ей жениха. Тем неприятнее было отцу услышать, когда секретарь ответил ему:
- По счастью, я имею возможность удовлетворить ваше желание; я обладаю достаточным состоянием, которое дает мне возможность завести домик не хуже других и прожить безбедно даже и в том случае, если бы у меня было отнято мое секретарское жалованье.
Мейстер Детмар едва мог подавить в себе досаду, однако же добавил:
- Нынче, знаете ли, такие времена, что приходится быть со всеми осторожным; а потому я желал бы сначала собственными глазами видеть, что у вас есть, и тогда уже окончательно дать свое согласие на брак дочери.
- Извольте, - сказал секретарь, - я и на это согласен. Сегодня же отпрошусь в отпуск у господина Стеена, как исправляющего должность бюргермейстера, так как все, что я имею, хранится у меня не здесь.
- Хорошо, так и поступайте, - отвечал мейстер Детмар, которому слова секретаря не внушали особого доверия. На том он и распрощался с будущим зятем.