СЦЕНА 11
Арджентина и Траканьино.
Траканьино. Он остается, стало быть, здесь, мой хозяин?
Арджентина. Да, я уже сказала: остается!
Траканьино. Значит, обедать буду и я.
Арджентина. Как сказать! Боюсь, что при размещении гостей вас не приняли в расчет.
Траканьино. А кто этим ведал?
Арджентина. Я.
Траканьино. Ну, раз это дело ваших рук, вы могли бы выкроить местечко и для слуги.
Арджентина. Хозяин ваш даст вам денег, и вы пойдете пообедать, куда вам захочется.
Траканьино. Мой хозяин, сидя в компании, забудет о том, что я на свете существую.
Арджентина. Ладно. Идите в кабачок, истратьте, сколько вам нужно, а потом с него получите.
Траканьино. С кого?
Арджентина. С вашего хозяина.
Траканьино. Нет, он не такой, чтобы хоть сольдо истратить без умысла. На ветер будет бросать цехины, чтобы его принимали за богатого синьора, а для бедного слуги у него и ломаного гроша не найдется.
Арджентина. Бедняга! Мне вас очень жаль. Значит, это один из тех синьоров, у которых роскошь спорит с нищетой. Они сорят деньгами направо и налево — на одежду, приемы, развлечения, а у слуг во всем нехватка. И не понимают эти синьоры, что слуги своим языком испятнают и вымажут весь блеск, который хозяева стараются придать себе. Зачем хвастать, что каждого гостя угощают шоколадом, когда слуги шепчутся, что в доме-то ни вина, ни муки нет? Зачем из пустого тщеславия одаривать людей, когда слуги плачут, что жалованья им не платят? Зачем воображать, что нарядное платье поднимает цену, когда слуги трезвонят, что даже с бельем дело плохо? Человек разумный живет по средствам и прежде всего делает то, что ему делать полагается. Вне дома — поменьше спеси, а дома — побольше денег, чтобы не заслужить того, что обыкновенно говорят павлину:
Голова и перья — чудо! А вот ноги — никуда!
Как не прячь их, — не удастся уберечься от стыда!
(Уходит.)