2. Зорю бьют!
— Слабых к каптенармусу! В цейхгауз, одеваться! Дядьки, слабых к каптенармусу! — прокричал в дверь вестовой.
— Что за спех? — спросил Штык. — Мы отдыхаем — за розгами ходили. Сейчас только пришли.
— Приказано всех слабых одеть к завтрему. Экзекуция будет на плацу. Менделя привели!
— Да ну?! Опять его пымали, беднягу? А думал далеко уйти.
— Так он со мной и шел вместе, — сказал Берко.
— Ты чего же молчал? Ну, теперь ему конец… Ребята, слыхали? Музыканта опять поймали.
— Слышали сами, — угрюмо, устало ответили с нар. — Ты племяша-то веди, куда велели. На такой парад торопятся одеть.
— Берко, айда в цейхгауз.
Берко едва мог подняться с нар: от тысячи поклонов, сделанных им по одному за каждым срезанным Штыком прутком, у племяша разломило поясницу.
— У меня сломался хребет! — охнув, закричал Берко.
— Ладно! Я тебе его поправлю, — злобно ответил дядька и ткнул Берка в поясницу кулаком.
— Что, полегче?
— Да, господин дяденька, ой, мне совсем легко!
— Ну, так идем!
Цейхгауз был за двором, рядом с батальонными мастерскими. Войдя в раскрытые ворота склада, Штык крикнул:
— Здравия желаю, господин каптенармус!
— Слабого привел?
— Точно так.
— Ну, подбирай все, что полагается, по раз меру. В раншир его поставили?
— Нет, еще не мерили.
— Подбирай на глаз.
В складе было много платья, белья, амуниции, разложенных по полкам. Каптенармус, как на диване, сидел, промяв ямку на кучке сложенных на полу шинелей, и курил трубку с длинным, шитым бисером чубуком. Цейхшрейбер[24] за шатким столиком что-то бойко строчил, скрипя пером; у него были слегка вытаращены белые глаза, словно сам он был в изумлении от того, что выходило из-под его пера.
Тут же Берка увидал еще нескольких из своих недавних товарищей по этапу. Расстался с ними Берко только нынче утром, а прошел с ними вместе много сотен верст, но за день как будто успел забыть и смотрел на них совсем безучастно. И те посмотрели на Берка с равнодушным любопытством, как на человека совсем чужого и незнакомого, а может быть, тут были и незнакомые, которых пригнали раньше. Около «слабых» возились дядьки и мастера-солдаты из полковой швальни. Швецы не выпускали из рук больших ножниц, пощелкивали ими, прикраивая и сметывая «на живую» распоротое где нужно платье на живом солдатике, вместо болвана.
Петька Штык выбрал по размеру своему племяннику сапоги, портянку, две пары холщовых подштанников и две такие же рубахи, потом два комплекта верхнего обмундирования: брюки на подтяжках, куртка, шапка и серая шинель в каждом комплекте. Один комплект — новый, первого срока, другой — поношенный.
Дядька приказал Берку снять все свое и надеть казенное. Увидав на теле Берка пояс с деньгами, Штык велел племяшу подсчитать деньги и надел пояс на себя:
— А то у тебя отнимут или украдут.
Белье дядька подобрал своему племяшу хотя и мешковатое, но подходящее. Хороши оказались и сапоги, и брюки, но куртки, сколько их ни перепробовал Берко, были непомерно широки в плечах, а шинели все до пят. Труднее всего оказалось с шапкой: ни одна не хотела сидеть на бугроватой голове Берка так, как ей подобало по форме: если шапка была мала — слезла на затылок, если велика — сползала на глаза.
Наконец Штык умаялся и, нарядив Берка в шинель, нахлобучив ему шапку, позвал портного.
Тот подошел, пощелкал ножницами, обошел Берка кругом и, присев на корточки, отхватил снизу у шинели на две ладони полосу сукна. Штык скинул с племяша шинель. Портной посмотрел, как сидит куртка, ловко распорол рукав и, прикроив, сметал белой ниткой.
— В швальню!
Штык сдернул куртку с Берка и отнес в швальню батальона.
Дошел черед до шапки; она сидела на голове Берка боком. Портной, пощелкивая ножницами, причмокнул. Каптенармус, дотоле молча куривший, вынул изо рта чубук и посоветовал:
— Ухи мешают. Обрежь ему лопухи-то.
Портной задумчиво взял Берка за ухо и, проведя сведенными ножницами по краю уха, спросил:
— Вот так прикажете?
Берко вздрогнул от прикосновения холодной стали и попробовал вырваться, но портной его потянул больно за ухо:
— Стой, дурень! Штык, дай самую большую шапку.
Нахлобучив большую шапку на голову Берка, швец пощупал сквозь нее шишки на черепе мальчика, потом ловко распорол, рванув по шву прикроил, сметал и спросил:
— Ладно будет, господин каптенармус?
— Да уж ладно!
— Идите пишитесь! — подтолкнул швец сомлевшего совсем Берка к столу, за которым сидел цейхшрейбер.
Штык подобрал в охапку заготовленную на Берка одежду и пригреб ее к тому же столу.
Посыпав песком бумагу и щелкнув по ней пальцем, цейхшрейбер подмигнул Берку и спросил:
— А ухи, что же, не будем резать?
И опять подмигнул куда-то вверх и в сторону. Берко понял, что цейхшрейбер мигает на свои собственные уши: они торчали у него, как и у Берка, из-под шапки крылышками.
— Ну, хаверим[25], запишем, — сказал цейхшрейбер, — как тебя зовут.
У Берка билось сердце, и он, задыхаясь, едва мог ответить.
Цейхшрейбер написал на ярлычках, пришитых на исподи каждой вещи: «Берко Клингер. Четвертая рота. 3-й взвод. 2-е отделение».
Тем временем Штык сбегал в швальню и принес уже в готовом виде прикроенную для Берка обмундировку. Всю новую одежду служитель цейхгауза забрал и уложил на полку. У Берка осталось, кроме пары белья на руках, поношенный комплект — брюки с курткой и затасканная латаная шинель.
— Одевайся скорей! — заторопил племянника Штык. — Гляди — уже темно. Сейчас барабанщики выйдут на двор зорю бить. — Старую одежду племяша Штык аккуратно свернул. — Ужо на толкучку снесем.
Путаясь неловко в новых брюках, ломая пальцы о тугие петли, Берко с помощью дядьки застегнул все пуговицы и, словно связанный, пошел вслед за Штыком в казарму.
К середине двора вышли со всех рот барабанщики и тихонько пробовали палками, хорошо ли натянута на барабане шкура. К барабанщикам присоединились четыре горниста с блестящими медными трубами. Взглянув на них, Берко, вспомнил слова:
«Вострубите трубою в седьмой месяц в десятый день месяца, вострубите трубою по всей земле вашей и объявите свободу на земле всем жителям ее. Да будет это у нас торжество!»
В коридорах казармы роты строились к зоре. Берко встал рядом со своим дядькой. Впереди роты, лицом к свету, стоял фельдфебель. Алые отсветы зари окрасили своды казармы усталым светом.
— Зорю бьют! — тихо и сдержанно доложил унтер-офицер фельдфебелю.
— Смирно!
Строй затих. Берко услышал, что на дворе «просыпался горох»: барабаны ударили дробь.
Затаив дыхание, Берко слушал тревожно первую свою зорю, то, что раньше знал только из песни:
Ах, лучше двадцать лет читать Гемору,
чем слушать в тихий час заката зорю!
Барабаны зарокотали, ударив враз, и вместе с тем заиграли горнисты:
Бери чашки,
бери ложки,
иди кашицу
хлебать!
Бери чашки,
бери ложки,
иди кашицу
хлебать!
Так звучала эта вечерняя музыка для кантонистов.
Для Берка медные голоса горнов пели:
Теки — туру,
теки — теки,
туру — теки,
теки — туру,
теки…
Заря угасала. Берко был в смятении: он знал, что кантонисты и солдаты сейчас будут петь молитву; сам он помнил, что сказано каждому хаверу: «При звуке труб и рога торжествуйте!»
— Отче наш… — запели кантонисты.
Берко рванулся.
— Стой, куда ты! — схватив его за руку, пытался удержать Штык.
Берко вырвался и, гулко топая неуклюжими сапогами, побежал вон из коридора по плиточному полу.
Фельдфебель повел глазом, но остался стоять в каменной стойке.
В казарме пело со всех сторон и во всех этажах; четыре хора по триста звонких голосов то обгоняли, то отставали один от другого, напоминая смутный ропот волн.
Берко не посмел выбежать из казармы наружу и, уткнувшись лицом в угол к камню стен, замирая, шептал слова вечернего «шема»:
— «Ты, устанавливающий сумерки, премудростью открывающий небесные врата… прогоняющий свет перед тьмою и тьму перед светом…»
Между тем хоры смолкли. Рота Берка стояла по прежнему навытяжку. Фельдфебель форменно повернулся к строю лицом и после некоторого молчания спросил:
— Кто вышел вон из строя?
— Берко Клингер, господин фельдфебель. Из слабой команды.
— А кто отвечает?
— Ефрейтор Курочкин, как назначен в дядьки ему, господин фельдфебель.
— Поди, приведи его.
Штык нашел Берко, привел и поставил его перед фронтом лицом к лицу с фельдфебелем.
— Клингер, ты почему вышел из строя?
— Мне не можно петь молитву, господин начальник. Но я прочитал свою молитву там, один.
— Тебя никто не заставлял петь молитвы. Заставлять запрещено. Другое дело, если бы ты захотел сам. Выходить из строя нельзя. Ты знаешь, что тебе будет за это?
— Не знаю, господин начальник.
— Не знаешь? Курочкин, ты сказал племяшу, что строй святое место? Сказал, что из строя, хоть умри, нельзя уйти?
Петька Штык помедлил ответом, кинул взгляд на Берка и увидел, что тот заводит по-куриному нижние веки на помертвелые глаза.
— Виноват, господин фельдфебель, — торопливо сказал Штык, — замотался я и забыл. С утра раннего мне с ним хлопот: то с ним припадок, то учи его лозу резать, то одевай — смучился я с ним, ведь его нынче из этапа сдали.
— А ты не знал, что твоему племяшу после этапа отдых полагается? Зачем его поволок на розги? Сам, что ли, он просился?
— Никак нет. Я, можно сказать, его силком утащил. Он тут не виноват, господин фельдфебель.
— Если он не виноват — ты виноват.
— Точно так.
— Дам я тебе, так и быть, двадцать пять.
— Слушаю, господин фельдфебель.
— Третьего взвода капрал! Дать Курочкину двадцать пять. А ты, паршивец, погляди, как твоего дядьку за тебя будут наказывать. За то бой будет: если слушать его не будешь, получишь свое — и долг и проценты заплатишь.
— Точно так, господин фельдфебель, — едва шевеля языком, прошептал Берко.
В углу коридора под образом стояло несколько пучков розг. Капрал третьего взвода выбирал розгу, посвистывая прутьями в воздухе.
— Господин фельдфебель! — плаксиво заговорил не своим голосом Штык. — Дозвольте свеженьких принести. Сегодня нарезали. Эти высохши, уж очень занозисты стали.
— Свеженькие, брат, ау, все в погреб сложили. Изготовься. Стыдись, брат! Какой пример даешь племяшу?
Штык замолчал и начал расстегивать пряжки.
Берко ждал, что после наказания Штык на него будет сердиться. Ничуть не бывало. Дядька с большой охотой за ужином скушал вторую порцию кашицы, от которой Берко наотрез отказался, да у него и ложки не было; после ужина дядька перевел своего соседа по нарам на другое место и устроил Берка рядом с собой. Указав, как сложить по форме снятую одежду, Штык дал племяшу последнее наставление:
— Смотри, не обмочи тюфяк, за это уж тебя не помилуют. Параша в правом углу.
Берко почти не слышал, что ему говорит дядька; усталость наконец сломила его и, повалясь головой на соломенную в холщовой наволочке подушку, Берко сразу заснул. Штык прикрыл его сермяжным одеялом.