ЧАСТЬ ПЯТАЯ
I
НЕУДАВШЕЕСЯ ПРЕСТУПЛЕНИЕ
Если только читатель помнит Пьяшку, представительницу панфиловской дворни, он, верно, не забыл, что Пьяшка в последнем объяснении с Иваном приглашала его прийти вечером покалякать. Таинственный разговор его с барышней, неожиданный, скорый отъезд Карякина, слезы Наташи - все это, как каждый догадается, сильнейшим образом возбуждало любопытство Пьяшки; тем нетерпеливее ждала она Ивана, что тот обещал рассказать ей обо всем. Иван слова, однакож, не промолвил о том, что придет вечером, но Пьяшка все равно ожидала его; в нетерпении своем она считала невозможным, несбыточным, чтоб Иван не вникнул в ее положение и не поспешил ее успокоить. Но вот давно уж пригнали стадо, давно село солнце, давно Анисья Петровна поужинала и легла спать - Иван все не являлся. Пьяшка каждую минуту выбегала на улицу, устремляла глаза во все стороны, прислушивалась
- все было тщетно. Шорох приближавшихся шагов не радовал ее слуха. Панфиловка, окутанная непроницаемою темнотою ночи, хранила глубокое молчание; но Пьяшка не теряла надежды. Уж полночь наступила, Пьяшка все еще стояла у флигелечка, поглядывала на улицу и прислушивалась…
Нет сомнения, она прождала бы до зари, если б не произошло следующее обстоятельство: подняв глаза к небу (вероятно, с тем, чтоб призвать его в свидетели жестокости Ивана), Пьяшка увидела красноватое зарево; не успела она присмотреться, когда верстах в двух за Панфиловкой сверкнуло пламя. Пьяшка остолбенела; но это продолжалось секунду: каждый ее суставчик, каждая жилка получили вдруг прыткость необыкновенную; она выскочила на улицу, потом метнулась к барскому дому, снова вернулась на улицу, прокричала несколько раз сряду: "пожар! батюшки, пожар! касатики, пожар!" и снова стрелою понеслась к барскому дому.
Крик Пьяшки прежде всего услышал Иван; многосложные происшествия дня наполняли его тревогой и не давали заснуть. С первым возгласом о пожаре Иван выскочил из сенника Андрея и выбежал за ворота. Пламя было едва заметно; но зарево, которое быстро разгоралось и трепетно вздрагивало, служило несомненным знаком, что огонь получал с каждою секундою больше силы; с той стороны слышался уже глухой, беспокойно волнующий сердце шум, которым сопровождается пожар даже в тихую погоду; с противоположного конца степи понеслись вдруг зачащенные удары колокола: то били набат в приходском селе. Иван кинулся будить Андрея. В одну минуту вся Панфиловка была на ногах; крики "пожар!" раздавались теперь из конца в конец улицы и увеличивали суматоху; ворота скрипели, калитки хлопали, испуганные дети плакали; какая-то баба ударилась даже выть голосом; все бежали к барскому флигелечку, откуда виднее было и пламя и зарево.
- Ах, батюшки! ах, отцы мои! ах! да ведь это Федор Иваныч горит! - неожиданно прозвучал голос Анисьи Петровны.
Голос Пьяшки, которая сопровождала барыню, не переставал отчаянно кричать и звать на помощь, как будто горели ее собственный подол и рубашка.
- И то, матушка, Федор Иваныч горит! Он, он! его усадьба! - отозвалось несколько голосов из толпы, стоявшей у флигелечка.
В эту самую минуту на улице явилась Анисья Петровна. Она в чем спала, в том и прибежала - надела только башмаки; но ночь была черна, и никто не мог видеть ее костюма.
- Ах вы, мошенники! ах вы, разбойники! - воскликнула она, накидываясь с поднятыми кулаками на мужиков и баб, глазевших на пожар, - что ж вы здесь стоите-то - а? Ах вы, окаянные! Я вас! Скорей садись все на лошадей! все туда… Я вас! Ах вы!..
- Тетенька, - проговорила взволнованным голосом Наташа, явившаяся почти в то же время, - велите взять ведра, багры, топоры…
- Ведра берите… топоры, разбойники!.. багры, мошенники! - подхватила, плескаясь и пенясь, помещица, преследовавшая мужиков и баб, которые спешили исполнить ее приказание.
Достигнув средины улицы, она наткнулась на мужика, который зазевался.
Анисья Петровна замахнулась; оторопевший мужик вывернулся, отскочил, и Пьяшка, вертевшаяся подле, получила полновесную оплеуху. Но не время было разбирать правого и виноватого; помещица, сопровождаемая Наташей (Пьяшка отстала теперь и замолкла), пошла далее. У какой-то избы она услышала торопливый говор и топот выводимых из ворот лошадей.
- Кто это? - спросила Анисья Петровна, останавливаясь, чтоб перевести дух.
- Я, сударыня, Андрей. Со мной еще Иван, столяр. Ну, Ваня, живо садись на лошадь, - подхватил Андрей, - ведра взял? -топор взял?.. все взял?
- Взял, дядя Андрей. Держи лошадь-то, авось поспеем! - суетливо проговорил Иван, гремя ведрами.
- Ах вы, отцы мои! ах, батюшки! - воскликнула Анисья Петровна, поглядывая на зарево и всплескивая могучими своими ладонями, - да что ж это вы? скоро ли, пострелы? - внезапно подхватила она, устремляясь к другим избам, - я вас поразомну!.. Вот ведь Андрей поспел: стало, и вам можно!.. Ах ты, мать моя!.. Наташа, посмотри-ка, как разгорается-то! Уж не подожгли ли - помилуй бог?.. Андрей,
Андрей! расспроси, отчего загорелось… спроси, отчего все это, - заголосила она, снова направляясь к мазанке.
Но Андрей не мог слышать поручения барыни: он скакал во весь дух с Иваном по направлению к усадьбе Карякина.
Не спуская глаз с огня, который вспыхивал иногда так ярко, что освещал им дорогу, они прямо подскакали к долговязому амбару. Пламя сосредоточивалось пока во внутренности здания и пожирало товар, в нем заключавшийся; оно начинало, однакож, сильно бить из окон и, бегая, как пороховой стопин, по конопатке, пробиралось к кровле. Карякин, два работника и Егор кричали и суетились без толку; последний особенно из себя выходил: фистула его не переставала выкрикивать ругательства, которые относились к работникам, таскавшим ведра с водою. Егор предоставил себе распорядительную часть; он выхватывал ведра из рук работников, подавал воду Карякину или сам плескал ею куда ни попало; изрыгая брань и проклятия на лень и медленность помощников, он, очевидно, выставлял свою собственную деятельность. Ясно можно было заключить из слов и действий Егора, что если б ведра с водою являлись безостановочно, он затушил бы пожар в десять минут. Поскакав к амбару, Андрей велел Ивану вести лошадей на двор, а сам перелез через канаву и побежал к Карякину.
- Сейчас еще будет народ; Анисья Петровна послала! Эх, Федор Иваныч, совсем не то вы делаете! воду только зря теряете! - подхватил Андрей, вырывая ведра с водою у Егора и ставя их наземь, - тут водой ничего не сделаешь: добре уж сильно разгорелось! надо растащить амбар-то. Эй, ребята!.. Егор! - закричал он, обращаясь к горбуну и работникам, - живей лестницу… да веревок… лестницу!..
Работники побежали; Егор пустился за ними; но, сделав шагов двадцать, он остановился, крикнул, чтоб несли скорее веревки и лестницу, и вернулся назад.
Встретившись с Иваном, который, привязав лошадей, направлялся бегом к амбару, горбун откинулся в сторону.
- С чего ж это загорелось-то? - спрашивал между тем Андрей, осматривая здание и выискивая удобное место для постановки лестницы, - здесь, кажись, никто не живет; с чего ж так?
- Подожгли, - возразил нетвердым голосом Карякин, - подожгли - это верно; вот и собака отравлена.
- Что вы, батюшка? может ли быть?
- Там еще другая собака, никак и та отравлена! - подхватил Иван, останавливаясь подле Андрея, - сейчас мимо шел, лежит, не ворохнется…
В эту минуту явились веревки и лестница. Андрей приставил ее к углу пылавшего здания, сунул за пояс веревки и быстро полез к кровле.
- Ваня! - крикнул он, - возьми топор, полезай скорей за мною… прежде всего стропилы подрубить надо: легче будет бревна растаскивать… А вы (тут он обратился к остальным), - как только кину веревку, тащите бревно, в какую сторону укажу…
Едва Иван очутился подле Андрея, Егор подвернулся к Карякину и начал ему что-то нашептывать; глаза горбуна не переставали кивать на Ивана, который между тем работал за четверых и то заслонялся дымом, то освещался пламенем. Внимание
Карякина скоро, однакож, отвлекли новые мужики, прискакавшие из Панфиловки; по степи кое-где слышался торопливый топот коней и приближавшиеся голоса; набат все еще звучал в отдалении.
- Ребята! нет ли лома? - прокричал Андрей.
Но дело обошлось без лома; стропила, подгоревшие в одних углах, в другом месте подрубленные Андреем и Иваном, рухнули с ужасным треском во внутренность здания, увлекая с собою дрань и доски. Черный дым и хлопья пепла повалили отовсюду; усадьба погрузилась в темноту, которая казалась чернее самой ночи; но пламя, подживленное новым материалом и не встречая теперь препятствия, вскоре поднялось высоким столбом над амбаром и снова ярко озарило усадьбу.
- Нет, моченьки нет, больно жарко! - крикнул Андрей, тщетно старавшийся обвязать веревкой конец верхнего бревна, - очень уж донимает… ничего не сделаешь!.. Иван даже все волосы сжег… Надо будет ломать с середины… народу теперь много… Шабаш, Ваня!..
С этими словами Андрей, а за ним Иван, спустились наземь. Андрей разместил полдюжины панфиловских молодцов по углам здания и велел им рубить, не жалея рук; остальных послал за водою: сам он и вместе с ним Иван присоединились к первым и лихо застучали топорами.
- Вот что, Федор Иваныч, - заговорил Андрей, когда несколько пылавших бревен сорвано было наземь, - никак ветер подымается… дует от нас к дому… видите, куда дым-то повалил?.. Возьмите-ка с собой двух молодцов да проведите их на крышу дома. Захватите только веревки, братцы! как станете на крышу, бросьте нам веревки-то, мы вам подадим ведра с водою… Смотри, не зевать: упадет галка либо огонь швырнет, сейчас заливай!.. А вы, братцы, чем глазеть, полезай на другие крыши; даром далеко, а все вернее, коли народ будет стоять с водою.
Такое распоряжение было как нельзя основательнее; ветер действительно подувал от амбара к жилому строению; огненный столб, начинавший уменьшаться, снова закручивался в воздухе и острыми длинными жалами рвался к дому; несколько горячих головешек упали даже на середину двора. Федор Иванович, бегавший из конца в конец и, очевидно, не знавший, за что взяться, выбрал трех человек и направился к дому. Егор сопровождал его; горбун то и дело забегал вперед и тушил ногами попадавшие головешки даже тогда, когда на них не было огня. Андрей, Иван и оставшиеся мужики продолжали растаскивать бревна и поливать их водою.
Минут пять спустя после того, как исчез Карякин, он снова явился. Он бежал теперь как потерянный; язык его не ворочался, но взамен руки и ноги его дрожали; вся фигура его, ярко освещенная пламенем, выказывала сильнейшее замешательство.
Мужики, которых он взял с собою, также вернулись; они бросали испуганные взгляды во все стороны. Егор, скрывавшийся за спиною Карякина, не переставал дергать его за рукав и торопливо что-то нашептывал, не обращая внимания на толчки, которыми отвечал, ему гуртовщик.
- Ребята! - крикнул, наконец, Федор Иваныч, сильно размахивая руками, - ребята, меня обокрали!.. подожгли и обокрали! Бросьте все это, чорт с ним, пускай горит!.. Шкатулку с деньгами вытащили! - присовокупил он, бешено отталкивая локтем Егора, который снова начал ему нашептывать, между тем как глаза его отыскивали кого-то в толпе работающих.
При этом известии все присутствующие оставили дело и мигом окружили
Карякина.
- Обокрали? когда?.. Ах ты, господи! - заговорили все в один голос.
- Федор Иваныч, может, тебе так… со страха-то… в суете почудилось. Кому обокрасть?.. Вишь мы все здесь налицо… никто в доме не был, - вымолвил Андрей.
- Нет, в дом залезли, унесли шкатулку! - кричал Карякин, выказывая жалкое отчаянье. - Пока мы сюда бросились, они в дом вошли… нарочно зажгли, чтоб отвести нас… и собак отравили… Ребята! - подхватил он задыхающимся от волнения голосом, - что теперь делать? как быть?.. Много оченно унесли. Пособите, ребята! всем заплачу; пособите только!
- Нам денег твоих не надобно… дело такое, можно и так сделать! - с живостью перебил Андрей, - коли так, время терять нечего, Федор Иваныч, садись скорей на лошадь и мы все, которые побойчее, все сядем… Надо в погоню гнаться.
Далеко не ушли; в степи схорониться некуда… Слава тебе господи, что рано хватились!
Вы, ребята, человек пяток, останьтесь здесь с Иваном, амбар разбирайте, а вы, молодцы, с нами…
Сказав это, Андрей, а за ним шестеро мужиков бросились к лошадям; Федор
Иванович выводил уже своего серого жеребца. Минуты через две вся эта кавалерия выехала из околицы, замыкавшей усадьбу, и полетела врассыпную по степи.
В этом преследовании Федор Иванович действовал сначала самым безрассудным образом. Замешательство, в которое ввергла его пропажа денег, отняло у него остаток разума; он скакал зря, сам не зная куда; им овладел теперь как будто какой-то дикий азарт, какое-то бешенство, которое, за неимением другой жертвы, вымещал он на лошади: он бил ее кулаком и колотил каблуками без милосердия. Надо заметить, молодой Карякин вовсе не был так щедр, как рассказывал Егорка. Если ему случалось иногда бросать деньги, он делал это из хвастовства, из тщеславия. Оба эти качества благодаря молодости лет брали пока еще верх над скаредностью; но в домашней и частной жизни молодой купчик начинал сильно напоминать отца, скупого старика, дрожавшего над копейкой. Прокутив сотню-другую, Федор Иванович возвращался в усадьбу, и там никто уже не выманил бы у него гривенника на водку; как бы испугавшись, так много истратил денег, он ел и пил не лучше своих батраков.
То, что говорил он об отце, и то, что он чувствовал к нему, отличалось почти таким же противоречием, как его кутеж. Говоря об отце, он страшно хорохорился и выказывал в отношении к нему непомерную смелость; на самом же деле он страшно его боялся; трехмесячная экономия после суточного кутежа позволяла Федору Ивановичу сводить концы с концами в отцовских счетах; он редко ему попадался, но кой-какие проделки все-таки дошли до старика, который не раз грозил сыну лишить его наследия и пустить по миру, если он не остепенится. Не было сомнения, что старик припишет пропажу денег беспутству и неусмотрению сына. Уже довольно того, что сгорел амбар и сберегаемые в нем кожи; конечно, все это случилось не виною сына, тем не менее
Федор Иванович, думая обо всем случившемся и беспрестанно обращая мысли свои к отцу, терял голову. Благодаря, может быть, этому самому страху, внушаемому отцом, мысли Карякина пришли, однакож, скоро в порядок. Он обсудил, что скакать без толку совершенно бесполезно; прежде всего дело требовало внимания и осмотрительности.
Он перестал бить лошадь, поехал шагом, и через каждые пять минут останавливался и прислушивался.
В разных концах степи слышался топот лошадиных копыт; звуки эти то удалялись, то приближались, к ним примешивались иногда человеческие голоса.
Карякин каждый раз быстро обращал глаза в ту сторону, откуда раздавался голос, но дальность расстояния скрадывала слова; хотя небосклон, особенно со стороны востока, заметно уже делался светлее горизонта, но все не было еще возможности различать предметы далее двадцати сажен. Карякин продолжал пробираться шагом и прислушиваться. Немного погодя он снова услышал в отдалении голос: голос показался ему на этот раз особенно громким; крик повторялся теперь без умолку.
Федор Иванович повернул лошадь и поехал рысцою по тому направлению.
Вскоре сделалось ясным, что кто-то звал на помощь. - Сюда… сюда… эй… эй!
- кричал голос. При этом прежний азарт мгновенно овладел Федором Ивановичем; он припал к шее лошади, гикнул и, не переставая действовать кулаками и каблуками, полетел туда стрелою.
Огненный столб в том краю, где находилась усадьба, видимо между тем уменьшался; зарево также бледнело в светлеющем небе. Мужичок Андрей из
Панфиловки ловко распоряжался в начале пожара; но без него Иван также не тормозил рук; он теперь более всех способствовал к скорому прекращению опасности; им, точно так же как Карякиным, овладел азарт; но этот азарт был совсем другого рода: он не зажигал в нем бешеной, бестолковой злобы; азарт Вани исключительно обращался к пылающим бревнам; он помог ему забыть Карякина; Ваня видел одну только опасность, одну необходимость в помощи и лез в огонь, так что перед присутствующими поминутно мелькали обгорелая голова столяра и его улыбка.
Деятельность Ивана мешала ему также заметить Егора, который хотя и не показывался подле амбара, но перебегал от одного угла дома к другому, покрикивал на работников или, притаившись за собачьей конурой, выглядывал оттуда на столяра. Наконец опасность совсем миновала, последнее бревно стащено было наземь и полито водою.
Придя немного в себя, Иван ни в каком случае не мог уж заметить Егора, несмотря даже на то, что занимавшаяся заря начинала рассевать сумрак. Егор пропал и нигде теперь не показывался. Иван и остальные мужики сидели на обгорелом бревне и беседовали обо всем случившемся, когда раздались глухие, но постепенно продолжавшиеся говор и крики.
- Уж не поймали ли разбойника? Пойдем, братцы! - сказал один из мужиков, вскакивая на ноги.
Все последовали его примеру и торопливо пошли к дому. Поровнявшись с ним, они увидели, как горбун шмыгнул в околицу и, ковыляя, побежал по дороге. Дневной свет быстро распространился над степью; тучи, скоплявшиеся накануне, рассеялись: небо было ясно. Выйдя за околицу, Иван и товарищи его увидели нескольких человек, которые, сбившись плотною кучкой, приближались по дороге; позади вели лошадей.
Впереди всех выступал Андрей и еще мужик; они держали за руки какого-то человека, который упирался ногами и отчаянно отбивался. Карякин поминутно подскакивал к нему, хватал его за ворот рубахи и начинал бить, причем тот огрызался, как зверь, и произносил страшные проклятия; подле мужик вел рыженького мальчика; шагах в двух шел другой мужик, мазавший слюною окровавленную руку. Крик и гам слышались непомерные.
Первым делом Егора, как только встретился он с толпою, было броситься на разбойника; но так как в эту минуту в рубаху разбойника снова вцепился Карякин, то
Егор подбежал к мальчику и, ловко подобравшись к нему бочком, схватил его за волосы.
- Полно вам, Федор Иваныч! деньги свои получили, чего вам еще? В суде лучше вашего рассудят! - говорил Андрей, давая знак мужику, который держал мальчика, чтоб он отогнал горбуна.
- В суде там как знают, а я по-своему с ним расправлюсь! - вскричал
Карякин, в котором один вид разбойника пробуждал неукротимую ярость. Он снова бросился было на него с поднятыми кулаками, но Андрей остановил его.
- Когда так, сами ведите его, - сказал он с досадою, - мне уж не под силу с ним бороться; я и так измучился.
По мере приближения к усадьбе разбойник начал выказывать столько сопротивления, что двум человекам действительно трудно было тащить его.
- Ваня, подь скорей сюда!.. скорей! - крикнул Андрей столяру, который вместе с другими мужиками стоял шагах в десяти от околицы.
Иван побежал навстречу к Андрею и вдруг остановился; улыбка пропала на губах его, которые раскрылись от удивленья; лицо его вытянулось и побледнело.
Толпа между тем приблизилась.
- Ваня, что ж ты? - а? - спросил Андрей, подходя совсем близко.
Иван как будто онемел; он пялил глаза на разбойника, который силился отвернуть голову.
- Филипп!.. как это ты? - крикнул Иван, отступая с ужасом. Все остановились и обратили глаза на парня.
Не успел Иван произнести этих слов, как Егор крепко обхватил его сзади руками.
- Ребята, вяжи его! - раздалась в то же время проницательная фистула горбуна. - Федор Иваныч! я вам сказывал, не хотели меня слушать! что? - а? А! попался, мошенник!.. попался, разбойник! Они заодно действуют… заодно… Федор
Иваныч!.. сюда!
- Хватай его, ребята! - крикнул в свою очередь Карякин, бросаясь на столяра с поднятыми кулаками, но в самую эту минуту Ивану удалось высвободить руку;
Карякин отступил; Иван воспользовался случаем и начал бить наотмах горбуна, который продолжал держать его в обхват и колотил в спину головою.
Все это произошло так быстро, что Андрей едва успел передать Филиппа в другие руки.
- Стой, братцы! - произнес он мужикам, которые, переминаясь, подходили к столяру, - я все это дело знаю… Погоди, Федор Иванович, ты спроси прежде! Ты что, собака? прочь! - заключил Андрей, разнимая руки Егорки и посылая его кубарем за пять шагов.
- Ты что здесь распоряжаешься?.. Как ты смеешь!.. Ах ты!- вымолвил
Карякин, подходя к Андрею с угрожающим жестом, - вяжи его, ребята! - присовокупил он, указывая на Ивана.
- Никто не тронь! - крикнул Андрей, становясь перед Ваней и защищая его обеими руками. - Сам ты, Федор Иваныч, много берешь на себя; тебе не показано вязать встречного и поперечного - да! Что ты этого подлеца-горбуна, собаку эту, слушаешь!.. Ты спроси прежде, разведай… Нет, этак не приходится, как ты делаешь, - да!.. Ты, стало быть, забыл, что этот парень, которого вязать хочешь не спросимши, обгорел весь, добро твое спасаючи!
- Мало ли что! видали мы это!.. Он, может, делал для виду… отвести хотел от себя… знаем мы!..
- Не слушайте их, Федор Иваныч, - пискнул Егор, высовываясь вперед и снова скрываясь, как только повернулся к нему Андрей, - они заодно, все заодно! друг дружке руку держат!..
- Ну, слушай же, Федор Иваныч, - подхватил Андрей, - я хлопотал для тебя, я и разбойника-то поймал и деньги тебе твои выручил… Коли ты помнишь добро, выслушай, что скажу: все это дело мне хорошо знакомо; Иван мне обо всем сказывал: он и вот этот (Андрей указал на Филиппа), они из одной деревни; он у них беглый, никак пятый, никак шестой год бегает.
Андрей с помощью столяра, который немного оправился, рассказал в коротких словах историю Филиппа. Разбойник между тем от всего отпирался, клялся и божился, что в первый раз видит Ивана и в первый раз слышит о Марьинском, о мужике
Тимофее и о бабе Катерине. Егор не переставал кричать, что все умышленно путают дело, с целью отвести подозрение друг от дружки, но его никто не слушал; присутствующие были на стороне Андрея и столяра. Сам Федор Иваныч взял в толк наконец, что столяр не мог быть соучастником Филиппа.
- А все-таки я его не пущу и свяжу, - сказал он, - надо его в суд представить…
- Это уж само собою, - возразил Андрей, - он и сам знает, что суда теперь не минует… такая, знать, доля его. А вязать его не к чему, он и так пойдет, - примолвил Андрей, обращаясь к Ване и начиная его всячески успокаивать.
Первым распоряжением Карякина, как только все пришли в усадьбу, было тотчас же послать верхового к становому приставу, который, к счастью, находился верстах в восьми. Требовалось прежде всего на самом месте преступления снять все показания как от разбойника, так от свидетелей и лиц, знавших его прежде. Филиппа и
Степку, связанных по рукам и по ногам, посадили врозь, одного в дом, другого в конюшню, под присмотром мужиков, которым Карякин обещал щедро заплатить за хлопоты. Во все это время Андрей не покидал Ивана; он ободрял его и обнадеживал, говоря, что за Катерину и семью ее также нечего опасаться; по словам Андрея, скорее следовало радоваться, чем приходить в отчаянье, плакать и падать духом: по крайней мере семья навсегда освободится теперь от разбойника, который отымал у нее покой столько лет. Что ж касается Маши и ребятишек Лапши, которых, без сомненья, в суд не потребуют, Андрей брал их на свое попеченье на все время отсутствия родителей.
Переговорив таким образом с Иваном, Андрей, частью действуя по собственному желанию, частью повинуясь просьбам столяра, направился к Катерине, чтобы заблаговременно предупредить ее о том, что ее ожидало.
В полдень приехал становой пристав, и начался допрос. Истребованы были тотчас же Лапша, Дуня и Катерина. Но мы не станем описывать допроса станового.
Зная всех лиц, исчисленных нами выше, зная отношение их друг к другу, читатель легко поймет, что должно было происходить в этот день в доме гуртовщика Карякина.
К вечеру все показания были отобраны, нанесены на бумагу и скреплены свидетелями.
В ту же ночь все лица, сопричастные делу, усажены были на подводы, нанятые гуртовщиком, и отправлены в уездный город; туда поехали также становой и Карякин.