II
ДРУЖЕЛЮБНЫЕ ОБЪЯСНЕНИЯ
Три недели прошло после пожара. Часа в два пополудни в ясный сентябрьский день в околице Панфиловки показался серый жеребец Карякина, показались беговые дрожки и сам Федор Иванович в своем новом казакине. Он накануне только вернулся из уездного города, куда ездил раза четыре во все время, как продолжалось следствие.
В первую же поездку написал он отцу письмо, в котором подробно объяснил обо всем случившемся. Ожидание ответа повергало Федора Ивановича в сильную тревогу.
Вообще события этих трех недель: пожар, покража денег, может быть, даже вид судей и самый ход строгого судопроизводства порастрясли, как говорится, мозги молодому
Карякину. Им овладело что-то вроде тоски, какое-то недовольство самим собою, чего прежде с ним не бывало. Он не знал, за что взяться и что делать. Проведя таким образом целый день, Карякин решился ехать в Панфиловку. К такой решимости содействовала, быть может, привычка; нельзя, впрочем, поручиться, чтоб не было также и другой причины. Волокитство за встречными бабенками и девчонками ровно еще ничего не доказывало в таком человеке, как Карякин; безнравственность могла быть плодом невоспитания, дурного примера и, наконец, привычки; это не мешало гуртовщику иметь далеко не злобное сердце. Хотя Егор утверждал, что Федору
Ивановичу никто не нравился больше Маши, но Егору, как известно, нельзя было верить; что до меня касается, я готов прозакладывать что угодно, что до сих пор
Карякин никем так не прельщался, как полной, румяной Наташей. Лучшим доказательством, какого был он о ней мнения, могло служить письмо его к отцу. Он говорил между прочим, что готов хоть сию минуту исполнить давнишнее желание старика, готов жениться и остепениться. Он не называл Наташи по имени, но ясно намекал на нее, говоря, что находится по соседству такая девица - и скромница, и нравом добрая, и хозяйка большая, и очень даже из себя красива. Трехнедельная разлука после ежедневного почти свидания, тоска, тяготившая Карякина в это время, придали Наташе еще больше цены в глазах и сердце молодого купчика.
Справедливость всего сказанного нами подтверждается радостным чувством, которое овладело молодым человеком, когда он придумал средство примириться с
Наташей и снова расположить к себе тетку. Въезжая на дворик Анисьи Петровны, он возблагодарил судьбу, которая посылала ему таких славных соседей. Вдовствующая заседательша сидела одна в комнате, обвешанной мешочками с семенами и украшенной портретом покойного. Она сначала сухо и как-то принужденно ответила на поклон и приветствие гостя.
- Вы меня извините, Анисья Петровна; я, может, помешал вам? - произнес
Карякин, не зная еще, с которой бы стороны подойти ловче, но на всякий случай спеша задобрить старуху почтительным, любезным обхожденьем. - Вы так изволили беспокоиться… людей своих послали ко мне на помощь… сами заезжали два раза… я почел своим долгом благодарить вас…
- Ты никак, батюшка, три раза приезжал из города-то… можно было давно приехать ко мне… Спесив стал, отец родной, спесь-то одолела…
- Помилуйте, Анисья Петровна! это вы совершенно изволите напрасно… Не ехал я к вам потому… никаким, то есть, манером нельзя было… делов собралось множество… а главное-с: вся эта оказия причинила такое расстройство, что я думал, вы меня извините за мое, то есть, невежество…
- Садись, мой батюшка… что ж ты стоишь, как скворечница какая… садись…
- С моим великим удовольствием, - проговорил гость, располагаясь подле старухи, - теперича, - подхватил он, - теперича, благодаря богу, все это дело благополучно окончено; но ужасти что было такое, Анисья Петровна! Поверите ли, до сих пор не могу даже очувствоваться…
- Да скажи же, отец мой, как же это так? Стало быть, эти поганцы… ну вот, что на луг-то переселили, стало быть, они ни в чем этом не замешаны?.. Мне Андрей сказывал, их опять на луг отослали… Как же так?.. Ведь разбойник-то приводится им брат родной…
- Точно так-с; только найдено было, они ко всем делам его не причастны. В тот же день, как привезли их, посланы были справки в их деревню; через неделю ответ получили: действительно, говорят, такой-то шестой год в бегах; все приметы его показаны, и мальчика также упоминают… обо всех делах его рассказывают, все точь-в-точь как показала Катерина, брата его жена… Ну, а родня его, говорят, ни в чем таком не была замечена… самые, говорят, смирные, хорошие люди… Все это может быть, Анисья Петровна; только уж я вам доложу: зато брат этот, что поджег-то меня, уж это, я вам скажу, такой плут, какого в мире подобного нет! Я как только увидал его, сейчас, с первой точки увидел, какая это продувная бестия!.. Позвольте спросить, как находится в своем здоровье Наталья Васильевна? - неожиданно присовокупил
Карякин, глаза которого все чаще и чаще устремлялись на дверь соседней комнаты.
- Что ей делается! К осени-то еще никак поприпухла…
- Это очень приятно слышать-с…
- Наташа! Наташа!.. - загнусила Анисья Петровна, - что ты там, мать моя, сидишь, как макура какая-нибудь!.. Поди сюда!..
Карякин встал, поправил волосы и, расшаркиваясь, пошел к девушке, которая показалась в дверях.
- Как вы в своем здоровье?.. давно не имел удовольствия вас видеть…
- Да-с… очень давно, - возразила Наташа, не подымая глаз. - Что вам, тетенька, угодно?..
- Что ты, мать моя, затворницей-то сидишь? И здесь место есть… Поди посиди с нами.
Через минуту Наташа снова вошла в комнату с платком, который начала обрубать, и расположилась подле тетки.
- Да что это ты сидишь как заспанная какая? Встряхнись, мать моя, встряхнись! - проговорила старуха, поглядывая своими маленькими, заплывшими глазками на племянницу и украдкою переводя их на Карякина, который старался казаться развязным.
Полные щеки девушки покрылись румянцем; но, вместо того чтоб встряхнуться, как говорила тетка, она еще ниже опустила глаза к работе.
- Да-с, я вам доложу, это ужаснейший плут, брат этого переселенца, - вымолвил Карякин, думая рассказами занять девушку и обратить на себя ее внимание.
- Представьте себе, Анисья Петровна, уж на что ведь, кажется, на месте поймали, даже деньги все за пазухой нашли, все улики налицо - так нет, поверите ли, от всего отпирается! "Знать, говорит, не знаю, ведать, говорит, не ведаю; шел, говорит, мимо, на меня напали, сунули, говорит, деньги за пазуху… все, говорит, занапраслину!" Ну, тут, знаете, его маленечко того… прикрутили… Он ничего этого не испугался - никакого, то есть, действия!.. Отпирается от своей деревни, также и от родных:
"Впервой, говорит, вижу, не знаю, говорит, что за люди за такие!" А сам, так сам в глаза им и смотрит!.. Они ему всю подноготную рассказывают о его жизни, а он свое рассказывает: "Такой-то губернии, говорит (совсем другую губернию показывает), двенадцати лет, говорит, отдан был в ученье в Москву, потом пошел с богомолками в
Киев. В Киеве, говорит, поступил в ученье к бочару, прожил там двадцать лет; потом, говорит, случай такой вышел, отправился в Одесту на привольное жительство…" Вы послушали бы только, как все это он расписывал! даже судья, и тот подивился!.. "Ну, говорит, жил я в Одесте, пока не сгрустнулось по родине; отправился тогда, говорит, в
Воронежскую губернию… тут, говорит, дорогой с мальчиком повстречался… взял его, примерно, с собою…" Вот, знаете, судья-то его и спрашивает: "Что ж это, говорит, за город такой Одеста?" - "Город, говорит, как все города". - "Что ж там, спрашивает, река, что ли, есть какая?" - "Обыкновенно, говорит, города нет без воды". - "Река, что ли?" - пристал опять судья. "Где нам, говорит, этим заниматься! Пробавлялся, говорит, рукомеслом своим, добывал деньги, жил хорошо, а о звании и пашпорте меня никто не спрашивал…" А сам, я вам говорю, так всем в глаза и смотрит. Хорошее, должно быть, ремесло, каким он занимался! Это, значит, как говорится: занимался практическим упражнением! - примолвил Карякин с целью рассмешить слушательниц.
Наташа действительно улыбнулась. Ободренный этим, а также вниманием
Анисьи Петровны и ее восклицаниями, Карякин продолжал с большею еще против прежнего развязностью:
- Да-с, скажу вам: это человечек, уж можно сказать, что человечек! Случай только не тот был, а то бы он, пожалуй, на целый год завел материю; пожалуй, совсем бы отбился… да жаль, случай не тот был-с! С одной стороны, знаете, мальчик-то выдавал его, потом сродственники, а там письмо пришло с ихних мест… Ну, видит, знаете, кругом обступили, ступить некуда, начал поддаваться… На прошлой неделе в конце во всем признался: "так и так, говорит, мое дело!" И не то чтоб, этак, совестился,
- нет, просто рассказывает, как по-писаному… Рассказал, как бежал, как украл у матери мальчика, как лошадей воровал по округе своей деревни, как купца ограбил; рассказал даже такие дела, о которых никто не знал прежде. У них, видите ли, подле деревни по соседству жила какая-то старуха, ворожбой занималась, так она, говорит, пуще всего его подольщала… Все поведал, как жил у нее, как они вместе воровали и все такое… Потом всех этих своих родных признал, жену признал, мальчика…
- Какую же это, отец, жену-то? Это вот сумасшедшую-то, что к нам шлялась?
- спросила старуха.
- Точно так-с, та самая! Я совсем забыл рассказать вам о ней. Вот поглядели бы вы, Анисья Петровна, что там такое было-с, как в первый-то раз привели ее! - подхватил рассказчик, обращаясь теперь к девушке, которая время от времени подымала глаза и вообще выказывала меньше невнимания, - как только, знаете, привели ее, как только увидела это она мужа и мальчика, так замертво и покатилась - страсти даже было глядеть! насилу отлили ее водою, два раза кровь кидали… Сейчас, знаете, отнесли это ее в больницу… да нет! третьего дня, как уезжал из города, сказывали мне, горячка такая у нее сделалась, что никаким манером пережить невозможно… А уж как только, как, кабы вы только видели, как ухаживала за ней
Катерина, так даже, поверите ли, всех в чувствие привела… Тот, разбойник, муж-то, стоит себе как словно не его дело, совсем не до него касающееся… а эта Катерина так вот и заливается. Мы даже все подивились, как простая этакая баба, мужичка, а какое чувствие показала - право-с! Надо думать, Анисья Петровна, они действительно, то есть вся эта семья, окроме разбойника брата, все действительно люди хорошие…
- А мне, батюшка, бог с ними! бог с ними! бог с ними! - снисходительно проговорила старуха, - только бы как-нибудь от них-то ослобониться… насчет луга-то. Луг-то Кудлашкинский заняли, собаки - вот что! Кабы не это, отец, мне бы бог с ними!.. Посуди: ведь девять лет лугом-то владала! сто рублей в год получала…
Совсем ведь разорили, разбойники!..
- Вы на этот счет не извольте ничего себе беспокоиться; я могу сделать вам в уважение… уладить как-нибудь…
- Ох, батюшка, по гроб жизни стану благодарить тебя!.. посуди, отец: ведь сто рублей!.. сто рублей, батюшка! Как же ты сделаешь-то?
- Извольте видеть: этот луг для нас самые, выходит, пустяки, безделица, малое дело-с. Мы его у тех у помещиков купим-с, Анисья Петровна; я в той надежде, батюшка согласится - это, можно сказать, без всякого сомненья… А там, Анисья
Петровна, по соседству как-нибудь с вами сделаемся…
Этим обещанием Карякин окончательно примирил с собою старуху; она позвала
Пьяшку и велела принести свеженьких моченых яблок. Карякину оставалось теперь смягчить сердце девушки, оправдаться перед нею и снова возвратить ее к прежним отношениям. Отозвавшись с большою похвалою о моченых яблоках, Федор Иванович кашлянул, украдкою взглянул на Наташу, но, не встретив с этой стороны поощрения, обратился опять к старухе.
- Вот я вам рассказал теперича обо всем, что случилось, Анисья Петровна, то есть каков гусь этот разбойник и что было в этом городе; но знаете ли, ничего бы этого не было: ни пожара, ни покражи денег, ни суда, кабы не замешался тут еще один человек - право, так; его в суд-то не водили… я сам рассудил его… Не случись он, ничего бы этого у меня не было - право, так-с!
- Ах, батюшки! - воскликнула Анисья Петровна, потряхивая головою, обтянутою знаменитым чепцом.
Наташа подняла глаза, и на лице ее точно так же выразилось удивленье.
- Да-с, извольте-ка догадаться, кто бы это был такой? - сказал Карякин, взглянув на тетку и улыбаясь племяннице, которая:тотчас же потупила голову.
- Ох, отец, уж не из моих ли? Не пугай, батюшка, скажи.
- Нет-с, не извольте сомневаться: не из ваших! - промолвил рассказчик, радуясь успешному обороту речи, которая возбуждала любопытство девушки и заставила ее снова приподнять голову.
- Да кто же, батюшка? Ах он, разбойник окаянный!.. Кто же это?
- А больше никто-с, как Егорка…
- Вы знаете, тетенька, - проговорила, краснея, Наташа, - горбатый такой… хромой…
- Ах, батюшка!
- Точно так, Наталья Васильевна, он самый-с! - подхватил Федор Иванович, оживляясь, - да-с, он всему этому делу заглавие, всему, можно сказать, причиной… Я давно хотел его прогнать, потому как он есть негодяй, мне держать его не приходится… да знаете, все как-то жалел его - право-с. А тем временем этот случай вышел… Пошел он, знаете, в кабак - человек был пьющий; на него со временем такая, знаете, линия находила, - напился, да и давай хвастать моими деньгами, которые получил я из Москвы, тысячи три… Все спьяну-то и расскажи в кабаке: где лежат и все такое, а разбойник-то, что поджег, тут сидел; ему, знаете, и пришло на мысль… Сам говорил: "кабы не горбун этот, говорит, мне бы в голову не вкинулось; он надоумил".
Разумеется, ему никаким манером нельзя было знать, где деньги и как в дом пройти…
Этакой мошенник!
- Да как же, отец, ты его в суд-то не представил, разбойника? Ах он! - воскликнула Анисья Петровна, начиная плескаться и пениться.
- Дело так обошлось, без суда-с, - посмеиваясь, перебил Карякин, - я сам с ним расправился: поучил его хорошенько, а потом выгнал взашеи-с… Впрочем, я давно к нему подбирался… Вы представить себе не можете, Анисья Петровна, что это был за плут…
Тут Карякин остановился и кашлянул; с минуту он как будто переминался и соображал с мыслями.
- Да-с, жаль, я поздно узнал обо всех его штуках, какие он со мною делал: он бы не так еще дешево отбоярился! - произнес Федор Иванович, стараясь принять нахмуренный вид. - Знаете ли, Анисья Петровна, этот мерзавец чуть было даже меня с вами не поссорил - ей-богу… Вот Наталья Васильевна так даже на меня рассердились… в последний раз не хотели даже говорить… Всему этому неудовольствию он был причиной…
- Что ж это такое, отец мой? Наташа! о чем это он говорит? Я, батюшка, ничего не знаю, - проговорила старуха, которая до сих пор не могла разведать от племянницы о причине ее слез и о скором отъезде Карякина.
- Я ничего не знаю, тетенька, о чем они говорят… - прошептала Наташа, вспыхивая, как пион.
- Помилуйте, Наталья Васильевна, припомните, как вы на меня рассердились…
- Да ты полно, батюшка, ломаться-то, скажи, за что ж это она с тобой говорить-то не хотела…
- Извольте, Анисья Петровна, готов вам сделать всю откровенность, - произнес Федор Иванович, возвращая лицу своему веселый, беззаботный вид. - Надо вам сказать, этот Егорка хоша и горбат, а большой был волокита, очень, то есть, любил к девушкам подольщаться; только, знаете, все эти свои шашни - потому что, разумеется, ему часто за них доставалось - все это он на меня сваливал… Случится, попался - так чтоб отвертеться, знаете, сейчас и скажет: "Мое дело сторона, говорит, меня, говорит, Федор Иваныч послал!" То есть, я вам скажу, такую обо мне молву пустил…
- Нам-то что до этого, батюшка? Ни мне, ни Наташе серчать за это не за что…
Мы тебе не укор; вольный казак, батюшка, человек, ничем не обвязанный…
Безобразничай, пожалуй… только уж извини, ко мне не ходи после этого…
- Ну, вот то-то же и есть! - поспешил перебить Федор Иванович, слегка краснея. - Сами говорите: в дом не ходи! Я к тому и говорю вам, Анисья Петровна: кому же приятна слава, которую он про меня пущал?.. Как узнал я об этом, поверите ли, даже все сердце во мне закипело… Случай вышел через девушку, что у вашего
Андрея живет в работницах… Вы ее знаете: она дочь той самой Катерины…
- Ох, отцы мои! куда ни ткнись, все они да они, точно бельмо на глазу, а ты еще хвалишь!.. Должно быть, вся семья у них один в однова, вся семья-то разбойническая… Вот, право, наслал господь!..
- Бог даст, скоро избавитесь, Анисья Петровна; мы как этот луг-то купим, их уж тогда не будет-с! - промолвил Федор Иванович. - Позвольте я вам доскажу, какой случай вышел: этот бестия горбун давай ухаживать за этой девкой, а к тому времени пришел молодой парень из ихней деревни, откуда переселенцев-то выслали.
Уж я не знаю, сродни ли он им или жених, может, даже так, из зависти одной, возьми он вступись за девку, стал, верно, стращать горбуна, а тот и скажи ему, как он прежде это делал: "Я, говорит, рази для себя, для Федора Иваныча, говорит, он посылает!" Тот, знаете, малый-то, ничего не спросимши, не разведамши, бросился к Наталье
Васильевне и насказал им про меня бог весть что такое… Наталья Васильевна всему этому поверили… и рассердились… - промолвил он, делая головою укорительные знаки девушке, которая не могла скрыть своей радости и смотрела на него такими глазами, в которых самый неопытный человек мог прочитать прощенье. - Да-с,
Наталья Васильевна всему этому поверили, взяли да и рассердились, - присовокупил
Карякин, к которому тотчас же возвратилась вся его уверенность, - потому, разумеется, нельзя и не рассердиться, Анисья Петровна; вы сами говорите: "коли безобразничать хочешь, так в дом не ходи", никакой нет приятности в компании такого человека… это уж само собою-с…
Но Анисья Петровна была не так доверчива, как племянница: голубиная невинность Карякина казалась ей очень сомнительною. Многие даже проделки его по части волокитства были ей известны через Пьяшку, которая не могла держать в себе тайн точно так же, как горшок с пробитым дном не может держать воды. Все, что узнавала Пьяшка, узнавалось тотчас же всей Панфиловкой, начиная от Анисьи
Петровны и кончая последней бабенкой; единственный предмет, до которого не касалась Пьяшка, был семилетний оборванный мальчик, бегавший по двору; но это потому, может быть, что в происхождении его ничего уже не было таинственного: все знали о нем очень хорошо. Если до сих пор Анисья Петровна в разговорах с племянницей умалчивала о волокитстве Карякина; если она грозила Пьяшке раздавить ее как муху, в случае когда она проболтается Наташе; если она выставляла всегда
Карякина с самой выгодной стороны, то делала это, имея в виду расположить к нему племянницу и склонить ее выйти за него замуж. Как уже известно, здоровье девушки, ее полнокровие служили главным поводом такому желанию тетки: "Боюсь, мать моя, кровища-то в ней взыграется, - повторяла она все чаще и чаще, - не совладаешь тогда, мать моя! Пожалуй, еще из дому убежит… осрамит совсем!.. Лучше уж с рук долой… замуж бы… все было бы тогда покойнее…" Сохраняя все ту же беспокойную мысль и радуясь душевно прибытию гуртовщика, она, конечно, не думала обличать его перед Наташей; но ей хотелось, однакож, дать ему почувствовать, что ее не так легко провести, как глупую восемнадцатилетнюю девку.
- Уж ты, отец, полно смирячком-то прикидываться! - шутливо проговорила она, - не такие глаза у тебя. Может, взаправду за той девкой ухаживал, а? Может, так говоришь только, сам, чай, засылал Егорку-то, а?.. - прибавила она, посмеиваясь, но устремляя серые, пытливые глазки на молодого человека.
- Помилуйте, Анисья Петровна, что это вы!.. - перебил Карякин, пожимая плечами и покручивая головой, между тем как Наташа снова вспыхнула и вся превратилась в беспокойное ожидание. - Вы меня обижаете, Анисья Петровна… потому я на этот счет всегда содержал себя в аккуратности… Возьмите теперь в другую сторону: когда мне заниматься этими пустяками?.. К тому же, сделаю вам всю откровенность… У меня мысли не к тому совсем… Есть, примерно, такой… совсем другой предмет, о котором я думать должен-с… - присовокупил Карякин, бросая томный, многозначительный взгляд девушке, которая тотчас же начала улыбаться.
Но Анисья Петровна не удовольствовалась таким оправданием; пожиманье и переминанье молодого человека вызывали лукавую улыбку. на толстых губах ее; заплывшие, но пытливые глазки не переставали щуриться на купчика; наконец они с живостью обратились к двери.
- Пьяшка, Пьяшка! - загнусила вдруг Анисья Петровна. Пьяшка, стоявшая за дверьми (любимое местопребывание Пьяшки, когда в комнате шел о чем-нибудь разговор), Пьяшка не замедлила явиться.
- Пошла, глупая, позови-ка Андрея ко мне да скажи, чтоб сейчас шел, а то я сама, скажи, пойду за ним.
- Это вы зачем-с? - промолвил Карякин не без внутреннего беспокойства.
- Велю сейчас же прогнать ему эту девку, о которой ты говоришь-то, - возразила старуха, подозрительность которой быстро, казалось, перешла к племяннице.
Но лицо Карякина ясно говорило, что ему было совершенно все равно, останется ли Маша на хуторе или вовсе ее не будет. Он даже оправдал намерение помещицы: он знал из верных источников, что Андрей вовсе даже не нуждался в работнице и держал у себя Машу единственно для того, чтоб помогать ее семейству.
Так как переселенцы избавлены теперь от сумасшедшей Дуни, так как стало у них одним ртом меньше, то возвращение Маши к родным не будет для них большим стеснением. Лицо Федора Ивановича оставалось точно так же веселым и беспечным во все время, когда помещица передавала Андрею свою волю; Карякин раза два вмешался даже в разговор, выставляя Андрею на вид всю тягость держать без надобности работницу, с чем, однакож, Андрей, повидимому, не соглашался.
По уходе мужика серые, пытливые глазки Анисьи Петровны переменили направление; они исключительно обращались теперь к саду и высматривали воробьев и галок, которые пугливо вскидывались каждый раз, как Анисья Петровна вскрикивала: "Кишь, пострелы!.. кишь, кишь, окаянные!.. Ах ты, мать моя! кишь, бестии!.." - Карякин пользовался этими случаями, чтоб томно поглядывать на девушку, прижимал руку к груди, шептал клятвы - словом, выказывал знаки страстной любви и привязанности, чему Наташа, не перестававшая краснеть, но мягко смотревшая теперь своими добрыми глазами, охотно верила, и что, несомненно, пробуждало в ней сильную радость.