III
ПРЕДЧУВСТВИЕ
Деревня, куда направлялись нищие и которая, по словам паромщика Власа, отстояла от перевоза всего с версту, находилась, во-первых, в четырех верстах, а во-вторых, была весьма незначительна. Ее составляли десяток изб, криво и косо лепившихся по обеим сторонам пустынной улицы. Низменное положение улицы на дне лощины должно было подвергать ее весною совершенному потопу: она превращалась в одну огромную стоячую лужу, в которой почти до исхода мая весело барахтались утки и ребятишки. Теперь не было следа воды или грязи, но зато из конца в конец лежал сплошной слой рыжеватой пыли.
Благодаря ли пыли, заглушавшей шаги, или тому, наконец, что народонаселение, от людей до животных, находилось в поле, нищие не были встречены лаем собак. В деревне, которую, как оказалось потом по расспросам, прозывали "Пустой Кожух, Прокислово тож", царствовало мертвое молчание; перелетали разве воробьи, чиликавшие за плетнями или делавшие вид, что купаются в пыли; иногда появлялся общипанный, бесхвостый петух весьма гордого, самонадеянного вида; но и тот оставался недолго; сделав два-три величественные шага, он со всех ног бросался вдруг под ворота, как будто приходила ему неожиданно блестящая мысль и он спешил сообщить ее курицам, глухо кудахтавшим в соседнем огороде.
- Ну, здесь плохая пожива! Собак, и тех нет: все, стало быть, в поле, - промолвил Верстан, оглядываясь кругом, что делал и дядя Мизгирь, остававшийся, невидимому, очень недовольным Пустым Кожухом, Прокисловым тож.
- Уж все кто-нибудь да есть; старика какого либо старуху, все докличемся, - сказал Фуфаев, отирая ладонью багровое лицо свое. - Ну вот, Мишутка, вот и пришли! отлегло маненько - ась? - подхватил он, обращая белые зрачки свои к мальчику, который полчаса как очнулся.
Миша стоял, уперев конец палки в землю; обхватив другой конец обеими руками, опустив голову, подогнув худенькие ноги, он дошел, казалось, до крайней степени изнеможения. Услышав голос хозяина, он медленно поднял голову с висевшими книзу волосами, устремил на него тусклый взор и хотел сказать что-то, но вместо слов опять послышался хриплый кашель, похожий на шуршуканье сухих листьев.
- Ну, ничего, вот теперь и воздохнешь… оно, слышь, и пройдет. Теперь недалеко, пойдем! - вымолвил Фуфаев, направляясь по голосу к Верстану.
Петя подвел Верстана к крайней избе к, по приказанию его, постучал палкой в оконную раму. Никакого не было ответа; стук повторился в другой и третий раз - и также без пользы; никто даже не шелохнулся. Верстан, конечно, не остановился бы на этом - он бы непрочь был заглянуть во двор, охотно проник бы в клеть, оттуда вошел бы в избу и, нет сомнения, не пропустил бы случая полюбопытствовать, не находится ли пригодной какой вещи в сундучке под лавкой; но наобум, без толку, никак не хотелось соваться: легко могло быть, что в котором-нибудь из противоположных окон торчали чьи-нибудь глаза. Он велел Пете идти к соседней избе; но и здесь точно так же не добились они толку.
- Что за дьявол! куда они все попрятались? - проговорил нищий, толкая
Петю, чтоб он шел дальше.
- Погоди, идут… слышу! - сказал Фуфаев, который был до того чуток, что слышал, как сам он выражался, как пух о пух стукается.
Фуфаев не ошибался: за воротами, на крылечке двора, действительно послышались медленные шаги; немного погодя зазвучало железное колечко в калитке; калитка пронзительно взвизгнула и пропустила седого, как лунь, сгорбленного старика; сначала можно было думать, он согнулся в три погибели, чтоб пройти в калитку, устроенную как бы для ребятишек, но старик так и остался: он был сведен какою-то болезнью и всегда сохранял вид человека, с трудом проходящего в низенькую калитку.
- Чего надо? - проговорил он пискливым, заржавленным голосом, - ступайте, ступайте, бог подаст! - подхватил он с сердцем, как только различил, что это были нищие, - у самих хлеба-то нетути, сами побираемся.
- Мы, слышь, не затем, дядя… Вот, примерно, статья какая, - вмешался
Фуфаев, - у нас мальчик один занемог… больше от дороги, добре уже пуще умаялся… хотели попросить, не возьмешь ли, примерно, денька на два: он бы тем временем воздохнул…
- Какой-такой мальчик? - спросил старик, как бы не понимая еще, о чем шла речь.
- Вот, дядя, вот… Мишка! да где ж ты? - подхватил слепой, торопливо обводя вокруг руками.
- Он, дедушка, сел… наземь сел, подле тебя, - сказал Петя.
- Да вот он, вот паренек-то… Так, слышь, возьми ты его денька на два; мы тем временем по окружности походим; назад пойдем - опять возьмем. Добре уж очень измаялся сердечный! Слышь, возьми, дядя, пожалуйста.
- Ну вас совсем! Говорят, самим есть нечего.
- Хлеба-то, пожалуй, и я дам; у тебя просить не станет: возьми только.
- Бог с ним и с вами-то совсем! Куда мне его?
- Места, что ли, жаль? Не пролежит небось!
- Может, хвороба какая пристала… еще помрет, пожалуй! Не надыть мне его, не возьму! - пискнул старик, повернулся и исчез в калитке.
- Ну, пес с ним! Не берет, так и не надо, - пробасил Верстан, приказывая
Пете идти далее.
- Эка напасть какая! - с досадою произнес Фуфаев, обшаривая вокруг,, чтоб найти Мишку и помочь ему встать. Правая ладонь слепого случайно прильнула к лицу мальчика и тотчас же была вымочена слезами; но ладонь была так груба, что ничего не почувствовала. Фуфаев приподнял Мишу и пошел за Верстаном, который стучал в окно соседней избы.
В трех-четырех избах они опять не добились толку: никто не вышел. Наконец
Петя, начинавший терять надежду, остановился вдруг перед какими-то воротами и торопливо стал звать нищих. Ворота были настежь отворены; в заднем конце двора, потопленном в огненном блеске солнца, клонившегося к западу, в синеватой тени навеса сидела старушка; перед ней торчал гребень с насаженной в него мычкой; она суетливо дергала нитку и так проворно управляла веретеном, что гуденье его, благодаря окрестной тишине, делалось слышным даже на улице. Шаги и голоса перед воротами заставили ее приподнять голову.
- Бог подаст, касатики, бог подаст! - сказала она, не оставляя работы, но несколько раз торопливо кивая головою.
- Мы не затем совсем. Тетка, эй! подь-ка сюда! - произнес Верстан.
- Чего вам?
- Подь-ка сюда, тетушка, дело есть такое, поговорить надо, - подхватил
Фуфаев.
- Ох, уж недосуг, касатики! недосуг, отцы родные, право, недосуг! - проговорила старушка, заботливо потряхивая головою, но тем не менее поспешно бросила работу и суетливо заковыляла к воротам.
- Не отставай только; эта пустит, - шепнул Верстан, поворачиваясь к слепому.
Фуфаев поспешил передать старухе свою просьбу; на этот раз он умолчал о том, что мальчик болен; по словам его, малый только устал, устал потому, что не успел еще хорошенько оправиться после болезни; он просил подержать его всего два дня; хлеб у них свой, и посулил, если она согласится, дать ей десять копеек.
- О-ох, касатик! Может, ты это так только… может, вы недобрые какие… - недоверчиво проговорила старушка.
- Эвна! что ж мы, нехристи, что ли?..
- Полно, тетушка! - подхватил Фуфаев, - взмилуйся, Христа ради! пусти!
Чего сумлеваешься? Нам твоего ничего не надыть… вишь, сами даем. Пожалей хошь мальчоночка-то! Тебе бог воздаст… Мы, слышь, пожалуй, сами у тебя останемся, переночуем. Ничего нам не надо, пусти только… Смерть устали, касатушка… вишь жара какая… Право, пусти…
Недоверие старушки превратилось теперь в нерешительность; покачивая головой, вышла она за ворота и принялась посматривать направо и налево, как бы желая с кем-нибудь посоветоваться. Но советовать было некому: пыльная улица
Прокислова, освещенная теперь яркими косыми лучами, оживлялась только бесхвостым, общипанным петухом, который, сообщив, видно, курицам мысль свою, снова явился из-под ворот и расхаживал величественным, самонадеянным шагом.
- Мы бы, тетушка, утруждать тебя не стали, - начал Фуфаев, смягчая по возможности козлячий свой голос, - да как быть-то? Стучали, почитай, по всей деревне - никого дома нет…
- И то никого нет, рожоной; я да еще два старичка стареньких - только и есть! - словоохотливо заговорила старуха, - все на покосе, касатик, на покосе все. У нас луга-то дальные; на три дня уехали все… завсегды так!
При этом известии Фуфаев еще настойчивее приступил к старухе; к нему присоединились два другие товарища, которые хотя и не были в его обстоятельствах, но также устали и рады были. отдохнуть. Старуха все еще колебалась; она ничем, впрочем, не оправдывала своих опасений.
- О-ох, рожоные! Может, у вас что на разуме… - не переставала повторять она, - дело мое бабье… Одна, касатики, все думается: худо какое сотворите…
Чтоб убедить старуху, Фуфаев сказал, что все трое оставят, пожалуй, мешки свои в ее избе, в виде заклада; пускай запрет она мешки на запор до завтрашнего утра: им требуется только какой-нибудь сараишка для ночлега. Но последнее это предложение окончательно, казалось, напугало старушку. Видя, что разговорами тут не поможешь, Верстан решился взять напролом; он тряхнул сумою, сунул конец палки в руку Пети и вошел на двор.
- Что ж это ты, касатик? куда ж ты? - проговорила старуха потряхивая головою с видом упрека, но нимало не препятствуя нищему подвигаться к задним воротам навеса, глядевшим на огород и гумно.
Верстан ускорил только шаг к сараям.
- Ну, все повалили! - воскликнула старуха, провожая глазами двух других нищих и Мишу, которые тотчас же последовали за Верстаном.
- Ничего, тетка, не сумлевайся; перемелется, все мука будет! - сказал повеселевший Фуфаев, проходя мимо. - Нам, слышь, твоего ничего не надо; переночуем - и только, а десять копеек, что посулил, отдам, ей-богу отдам!..
Нищие один за другим вошли в старенький, ветхий сарай с провалившейся кровлей. Верстан снял тотчас же суму, сел наземь и стал разуваться; дядя Мизгирь и
Фуфаев сделали то же самое.
- О-ох, касатики! да что ж это такое будет-то? - произнесла старуха, остановившаяся в воротах и перенося недоумевающие глаза от одного к другому.
- А вот погоди, тетка, - сказал Верстан, - вот теперь разуемся, там мешки под голову положим; там заснем… Завтра утром все встанем, тебе спасибо скажем, да и опять в путь-дорогу…
- Только и будет?
- А ты думала что? - присовокупил Фуфаев.
- Да вы издалече ли, родимые? - неожиданно и совершенно кстати спросила старуха.
- А верст не считали, родная, - ответил Верстан, - сдается, не близко; вишь лапти-то как поизмялись…
- Эй, слышь, тетка! деревню Дурову знаешь? - спросил вдруг Фуфаев.
- Нет, рожоной, не слыхала, касатик.
- Ну, мы оттедова. Идем теперь в Простоволосово - так, значит, село прозывается.
- И этого не слыхала, рожоный; не слыхала, кормилец, - добродушно возразила старуха.
Фуфаев, к которому снова начала возвращаться веселость, без сомнения пошел бы далее в объяснениях своих со старухой, если б со стороны улицы не послышались блеянье овец и топот возвращающегося стада. Старуха мгновенно бросила гостей и суетливо побежала к избе. Первым ее делом, однакож, как только подоила она корову и заперла овец, было снова вернуться к сараю; нищие только что поужинали и готовились спать.
- Чего ты, тетка? - спросил Верстан.
- Ничего, кормилец; я так. Все словно думается, касатик.
- Эка у тебя голова-то думчивая какая! - смеясь, произнес Фуфаев, опуская собственную свою голову на мешок и потягиваясь.
Старуха постояла-постояла, поглядела-поглядела и пошла в избу. Она сама не могла дать себе отчета в своих переминаньях касательно пребывания гостей, а между тем ее так вот и подмывало идти к сараю. Полежит немножко в клетушке, уж засыпать начнет - придут в голову нищие; смотришь, опять плетется к ним по огороду. Раз направилась она туда даже среди ночи. Черная, непроницаемая тьма потопляла окрестности; земляные испарения, поднятые во время дня, так сгустились, что скрывали звезды; зги не было видно; подойдя к сараю, старуха могла только услышать густое храпенье, повторявшееся на три разные тона; это, повидимому, несколько успокоило ее, и она снова вернулась в клетушку.
Как только смолкли шаги ее, Петя приподнял голову и вытянул шею в ту сторону, где лежал его маленький товарищ (нищие разделяли двух мальчиков). Петя сильно устал, но он до сих пор всеми силами старался превозмочь дремоту и выжидал удобного случая, чтоб присоединиться к Мише; храпенье стариков наполняло сарай, но ему казалось почему-то, что Миша не спал. Минуту спустя Петя был подле него и прислушивался к его дыханию.
- Миша… спишь? - шепнул он.
- Нет.. нет… - произнес едва внятно мальчик.
Голос его прерывался сдавленными рыданиями. Петя пригнулся к нему еще ближе; несколько капель упали ему тотчас же на лицо.
- Полно, Миша, полно; о чем ты плачешь?.. Вишь ведь они какие… ничего ведь не сделаешь. Вот теперь пришли; здесь побудем… тебе, может статься, полегчит,
- проговорил Петя, напрягая все силы ума, чтобы утешить товарища. Но утешения слабо действовали; казалось, напротив, с приходом Пети и по мере того, как он говорил, горе Миши усилилось; он не мог даже теперь владеть собою и иногда так громко всхлипывал, что Петя того только и ждал, что кто-нибудь из них проснется.
- Ах, Миша, Миша!.. Да ты перестань только… перестань… о чем ты?.. болит у тебя что-нибудь, а?.. - шепнул Петя, снова пригибаясь к товарищу.
Прошла минута молчания, которую с одной стороны, прерывало храпенье трех нищих, с другой - горькие, тщетно подавляемые рыдания ребенка.
- Меня… меня они оставить хотят… одного здесь! - проговорил, наконец,
Миша. - Я слышал, они говорили… оставить хотят…
- Экой ты какой! А пускай оставляют - тебе же легче, вишь ведь ты насилу дошел: ты отдохнешь тем временем…
- Нет… нет, они уж за мною не придут… совсем здесь оставят… Я слышал, знаю… я умру, Петя… умру один…
- Да рази ты добре уж оченно болен? - простодушно спросил Петя.
- Идти не могу… - возразил тот едва внятно, - ноги трясутся… а пуще тут добре ломит…
Темнота была так непроницаема, что Петя проворно ощупал товарища, чтоб понять, куда тот указывал: худощавые пальцы мальчика прижимались к впалой груди его. Петя снова почувствовал, как несколько слез капнуло ему на руки; он откинулся назад, присел на корточки и несколько секунд молчал, как бы соображая что-то.
Внезапно он подсел к Мише с такою живостью, что, надо было думать, он нашел верное средство к его облегчению.
- Вот что, Миша… - начал он скороговоркою, по возможности понижая голос, - слышь, пускай здесь оставляют - не плачь. Мы вот что сделаем, - подхватил он, очевидно увлекаясь своею мыслью и для большего пояснения принимаясь размахивать руками, что было совершенно напрасно, во-первых, потому, что Миша ничего не мог видеть, а во-вторых, он почти даже не слушал и продолжал плакать; но темнота не дала Пете заметить этого и он продолжал с прежним воодушевлением. - Слышь, ты здесь останешься, смотри только, не уходи никуда!
Вот мы и пойдем отселева; куда ни пойдем, слышь, а я всю дорогу стану примечать, ни одного перекрестка не прогляну, ни одной деревни… всякая деревня, как она прозывается, все это я буду помнить… Ну, как отойдем мы так-то подалее, ночь переночуем, другую, третью; увижу, а они назад не ворочаются за тобою; знамо тогда, оставить хотят; я ночью извернусь, да и убегу от них; да все по дороге-то, все по дороге, от деревни к деревне… к тебе и приду. Смотри только, ты не трогайся отселева, а уж я приду…
- Нет, уж вряд мне быть здесь, - проговорил Миша каким-то расслабленным голосом, которого Петя не слыхал прежде.
- А что?
Миша замолк. Казалось, ему трудно было удовлетворить товарища ответом; наконец он сказал:
- Я умру, Петя… умру… - подхватил он и снова заплакал, но так тихо на этот раз, что Петя даже не услышал.
- Тебе что ни говори, ты все свое!
- Право, умру, - продолжал Миша, - я рази не вижу? Вот и Верстан сказал хозяину… и тот старик, который не пустил нас нонче, сказал… А как, Петя, умирать-то не хочется… Петя!.. Ох, тяжко!..
- Знамо, кому хочется? Да ты не умрешь, не умрешь! - с уверенностью подхватил Петя, - не умрешь ты!.. С чего тебе умереть-то? Ты добре устал, оттого больше… Вот полежишь день-другой, опять встанешь… Я как приду сюда, то-то мы с тобой тогда закатимся - прямо домой пойдем… Я знаю, как и деревню-то мою зовут:
Марьинское прозывается…
Но Миша опять не слушал товарища; он как будто наверное знал, что мечты эти были для него неисполнимы. Дав Пете наговориться досыта, он сказал, как бы раздумывая сам с собою:
- Была у меня, Петя, сестра… Махонькой я был, а помню… тогда еще у нас мачехи не было… мать жила тогда… Вот также ей, сестре-то, перед смертью все чудилось…
- Что ж ей чудилось-то?..
- Чудилась: по полям да по лугам все ходит… такие сады все чудились ей… и пташки, говорит, поют…
- Ну, так что ж? - нетерпеливо перебил Петя.
- Вот и мне стало все чудиться, - проговорил Миша тонем раздумья, - как только закрою глаза, особливо коли один сижу, закрою глаза, вижу: заря занимается… солнце встает… а самого меня точно подхватит кто… точно крылья у меня… и я лечу к солнцу… да скоро так, скоро… инда дух захватывает…
- Эка чудно как! Что ж это я ничего не вижу? Вот и закрою глаза, вот… нет, ничего не видать, темнота одна, - вымолвил Петя, между тем как Миша вдруг закашлялся: кашлю этому конца не было.
Когда ему отлегло немного, он опять хотел заговорить, но вместо слов из груди его выходило глухое какое-то клокотанье; он неожиданно ухватился обеими руками за руки Пети, бессильно опустился наземь и снова горько заплакал. Петя прильнул к нему и с удвоенным старанием стал утешать его; он говорил, что через три-четыре дня они опять увидятся, что нищих уже тогда не будет; говорил о том, как будут они идти вдвоем в Марьинское; говорил, как придут, как мать им обрадуется, как сестра, Маша, обрадуется, как все обрадуются (Петя не забыл даже упомянуть о маленьком брате, пучеглазом Костюшке); мало-помалу, однакож, речь Пети стала замедляться и путаться; он словно приискивал слова и не находил их; промежутки эти повторялись все чаще и чаще; лицо Пети все ближе и ближе склонялось к лицу Миши; наконец он вдруг замолк. Петя не поднял уж головы и не чувствовал даже на щеках своих слез, которые не переставали между тем обильно капать из глаз маленького товарища…