IV
ИЗВЕСТИЕ. СПЕШНАЯ ДОРОГА
Заря только что занималась, когда Петя внезапно был пробужден голосом, который, показалось ему, прозвучал в самых ушах его. Он быстро поднял голову, но в первую минуту, которая потребовалась, чтоб очнуться и совершенно прийти в себя, он ничего не мог сообразить; перед ним смутно и как бы передвигаясь мелькнули дальний темный угол сарая и ворота, пропускавшие дневной свет; потом увидел он трех нищих, лежавших рядом, а между тем голос, пробудивший его, продолжал как будто раздаваться подле, хотя слабее прежнего. Первым движением Пети, как только пришел он в полное сознание, было обернуться и взглянуть на Мишу; но вид товарища поразил его таким ужасом, что он так же быстро откинулся назад, как за минуту перед тем быстро поднял голову. Миша сидел на земле, опершись спиною в плетень; лицо его, с рассыпавшимися по сторонам длинными черными волосами, было бледно, как известь, и усиленно как-то вытягивалось вперед; худощавые пальцы рук, на которых можно было пересчитать все суставчики, судорожно ловили воздух; глаза неподвижно смотрели на одну точку; все существо его, до последней жилки, находилось в напряженном состоянии и тянулось куда-то; бесцветные губы бормотали слова без смысла и порядка.
- Солнце, солнце! - повторял он, вытягиваясь, все более и более вперед: - облака ходят… ближе… держите меня… Петя!.. Ох, так тяжко!.. держи… заря… заря!..
Но страх Пети продолжался всего секунду; он подумал: Мишу давит тяжелый сон, поспешил взять его за руку и несколько раз назвал его по имени. Мальчик закрыл глаза и дрогнул, словно неожиданно оборвался в пропасть; но вместе с этим силы, напрягавшие его жилы, разом исчезли; костлявые руки упали, туловище опустилось, голова свесилась набок. Петя обхватил его и бережно положил наземь. Лицо мальчика в одну эту ночь так изменилось, так осунулось и даже постарело, что, казалось, со вчерашнего вечера до сегодняшнего утра он пережил тяжкую, изнурительную болезнь, продолжавшуюся целый год; он лежал как мертвый, и только губы его продолжали двигаться; но уж так тих был звук его голоса, что Петя с трудом мог расслышать слова:
"солнце… Петя… заря…"
- Миша, очнись! - заговорил Петя, снова прикасаясь к руке его. - Какое солнце?.. тебе так чудится; солнца нет; погляди-ка, открой глаза-то… заря только занимается…
На этом месте Петя остановился и робко припал к товарищу: он увидел, как пошевелился Верстан.
- Где солнце? рази уж встает? - забасил вдруг старый нищий, озираясь на стороны мутными глазами. - И то, уж заря! Эк проспали! Вставай, ребята! Дядя
Мизгирь, вставай!.. Ну, ты, слепой чорт, полно тебе прохлаждаться-то, пора: вишь, на дворе забелело! Вставай! - подхватил он, толкая Фуфаева.
Дядя Мизгирь не заставил себе повторять два раза: он точно накануне условился с Верстаном встать до зари и не мешкать. Оба принялись обуваться с заметною поспешностью. Дело не касалось, невидимому, одного Фуфаева: он хотя и сидел, но глаза его были закрыты, вздернутый нос храпел немилосердно и туловище раскачивалось из стороны в сторону, как бы изловчаясь повалиться наземь. Верстан принужден был снова толкнуть его в бок. Толчок этот, способный продавить лубочный кузов, подействовал только, казалось, на носовое храпенье Фуфаева, которое из басистого перешло в тоненькое и жалобное.
- Да ну, леший! долго ли с тобой возиться-то? - подхватил Верстан, встряхивая его за плечи, - вишь светло! Хочешь небось старухи дождаться… Коли придет, сам поди возись с нею: она ни за что мальчишку-то не оставит. А нам куды с ним! насилу ноги волочит… сам знаешь…
Последние слова эти подействовали на Фуфаева сильнее толчка и потряхиванья: он раскрыл глаза, потянулся и так громко зевнул, что две ласточки, существования которых никто и не подозревал, выскочили вдруг откуда-то и, сделав несколько зигзагов под стропилами сарая, порхнули в ворота.
- Петрушка, где ты? живо на ноги… одевайся! Вот я ти протру глаза-то! - сказал Верстан, поворачиваясь спиною к слепому, который так вдруг заторопился, что подал надежду быть готовым прежде других.
Петя возвратился на прежнее свое место, где осталась его сума и лаптишки; минуту спустя он был на ногах.
- Пошел, стань у ворот, - сказал ему Верстан, - коли увидишь, идет кто, скажи. Смотри в оба глаза, не прозевай!
Почти в то же время Миша раскрыл глаза. Тоска, испуг, отчаяние изобразились в каждой черте лица его, когда увидел он, что нищие совсем готовы в путь; он хотел встать, но мог только, и то с трудом, приподняться на локоть.
- Дедушка!.. - крикнул он.
Никто не обернулся. Он понял, что его не слышали, собрал все свои силы и прокричал отчаянно:
- Дедушка, не уходите!.. возьмите Христа ради! я с вами пойду!..
- Молчать! чего ты визжишь? - сурово сказал Верстан, подымаясь на ноги и поворачиваясь к нему, - чего орешь? Вот ходить не твое дело - сейчас раскис, и ноги подкосились, а голосить куда шустер…
- Дедушка Верстан! голубчик, Христа ради, - примолвил Миша голосом, в котором слышны были слезы, отчаянная мольба, нежность (он не обращался к
Фуфаеву и дяде Мизгирю: он знал, что всех суровее и безжалостнее был старый нищий, что стоит только ему согласиться - и все согласятся), - дедушка Верстан, я буду идти, я скоро пойду… я совсем отдохнул.
- Как же! есть время с тобою возиться! Было уж! Идти хочет, идти! а сам встать не может - рази не вижу?
- Дедушка, я встану… не уходи только, погоди, сейчас встану, дедушка!
Но отчаянье, с каким боролся бедный мальчик против страшной боли в груди и собственного бессилия, ни к чему не повело: ноги не держали его, и он снова опустился наземь. Закрыв лицо руками, он так горько вдруг заплакал, что даже
Верстан, казалось, сделался снисходительнее.
- Ну, о чем плачешь-то? Э, глупый! право, глупый! - сказал он, очевидно смягчаясь, - через два дня опять придем… опять возьмем с собою…
- Погоди; что вы там? Не плачь, Мишутка, сейчас! - проговорил неожиданно
Фуфаев, который только что прикрепил лапоть и накинул мешок, - погоди, иду! - подхватил он, пробираясь по плетню.
Он ощупал Верстана, отслонил его рукою и нагнулся к Мише.
Лицо мальчика как будто озарилось надеждой и просветлело, хотя слезы ручьями текли по исхудалым щекам его.
- Вот что, Миша, - вымолвил слепой, - побудь, слышь, здесь день-другой.
Ты воздохнешь тем временем… ничего… как быть-то! Вот я тебе, вишь, сколько хлеба-то оставлю; вишь, не жалею! - присовокупил он, высыпая из мешка почти все свои корки.
Верстан между тем кинул мешок за спину, потом подозвал дядю Мизгиря и
Петю.
- Ну, слышь, случится, пить захочешь, - продолжал Фуфаев, - попроси хозяйку… вот что нас пустила сюда: она тебе даст.
Верстан дернул его за руку, давая знать, что время идти. Движение это не ускользнуло от Миши.
- Нет, нет! вы меня бросить хотите. Я здесь умру, один. Дедушка… миленький… родной… Христа ради, погоди, я тебе что скажу! - кричал Миша, делая тщетные усилия, чтоб обхватить ноги Фуфаева, который покрякивал и, без сомнения, дался бы в руки мальчику, если б видел, чего ему хотелось.
- Да нет же; экой какой!.. Ну, веришь ты в бога? ну, ей-богу, приду! Будь я анафема, коли не приду! разрази меня на месте…
Верстан не дал ему договорить, схватил его за руку и повел к воротам. В сарае послышался не то крик, не то рыдания, звук которого болезненно защемил сердце
Пети, и слезы брызнули из глаз его; он бросился было в ту сторону, но Верстан как будто ждал этого и остановил его за ворот.
- Куда? Я ти дам рыскать!.. я ти порыскаю! - сказал он, толкая его вперед и быстро поворачивая за угол вместе с товарищами, - вот твоя дорога: вперед, а не назад.
Он заключил эти слова новым толчком и, оглянувшись на стороны, удвоил шаг, чтоб скорее скрыться из виду. За сараем тотчас же начинался луг, который составлял дно долины, где расположена была деревушка. Пройдя шагов двести, Петя улучил минуту и посмотрел назад; но сарай, где провели они ночь, успел исчезнуть за откосом; от Прокислова оставались верхушки ветел да макушки двух-трех соломенных кровель. Петя перестал уже плакать; к толчкам Верстана, как они ни были жестки, он успел привыкнуть; что же касается до Миши, ему, конечно, было жаль его, больно жаль было, но он утешался тем, что через два-три дня, если нищие не вернутся к мальчику, он убежит, убежит непременно и соединится с маленьким товарищем; мысль эта осушала его слезы: он бодро подвигался вперед, как будто ни в чем не бывало.
Немного погодя нищие миновали луг; дорога пошла берегом маленькой речки, заключенной в глубоких, почти отвесных берегах; местами, там, где земля осыпалась, берега пробуравлены были бесчисленным множеством дырок; шаги путников, глухо отдаваясь в рыхлой почве, будили стрижей, которые, как пули, вылетали из дырок и как угорелые сновали над рекою, подернутой беловатым клубящимся паром. Других птиц не было еще видно; в лесах и на пашнях, спускавшихся к реке по скатам долины, все пока безмолвствовало. Хотя седой пар, наполнявший долину и принимавший издали вид глубоких озер, заметно рассевался, не подымаясь кверху, так что можно было ясно различать предметы, но день по-настоящему только что занимался; горизонт со стороны востока чуть-чуть окрашивался зарею.
- Нам, слышь, братцы, далеко ходить незачем, - сказал Фуфаев, который до сих пор не вымолвил слова, не выкинул ни одной шутки (вообще в промежуток последних дней он казался более озабоченным, чем веселым), -далеко ходить не к чему, - подхватил он, - лучше здесь по округе побродить… поближности.
- Вестимо, коли сходно будет, далеко не пойдем… Ну, а коли не подадут ничего? Здесь деревни-то бедные! - промолвил дядя Мизгирь.
- Ох уж ты, жидовина! - досадливо перебил Фуфаев. - Только у тебя и на разуме-то гроши одни… Смерть не люблю! Уж помяни ты меня; будет тебе за твои деньги! Задавят где-нибудь в лесу, как собаку ледащую!..
Верстан нахмурил брови, кашлянул и перебил нетерпеливо:
- У нас не было этого в уговоре, чтоб куда идти. Уж и так через тебя одну ярманку проглядели! Коли идти лень, ты бы с мальчишкой со своим остался… Куда нам поволится, туда и пойдем, тебя не спросим, - коротко и сухо заключил Верстан, делая намек Фуфаеву на его слепоту и давая ему косвенно чувствовать, что он более или менее находится теперь в его зависимости.
- Я нешто о себе? По мне пожалуй! - возразил слепой, заметно сдерживая порыв неудовольствия. - Я ходьбы не боюсь; пройду побольше вашего! Только, чур, братцы, - примолвил он, окончательно смягчая голос, - чур, уговор лучше денег: два дня походим, пожалуй что и все трои сутки, там назад: надо, примерно, мальчишку взять; при нем я хошь одним глазом да вижу - без него рта не найду, куды корку сунуть…
На это ни Верстан, ни дядя Мизгирь слова не сказали; Фуфаев также замолк; каждому как будто запала крепкая дума в голову, и каждый отдался ей одной. С этой минуты одни лишь шаги нарушали тишину спавшей окрестности. Таким образом незаметно сделали они несколько поворотов по долине, которая имела характер извилистый, как вообще все долины, на дне которых протекает река. Пройдя версты две от деревни, а может, и более, нищие услышали шум падающей воды. Спустя несколько времени из-за купы старых головастых ветел высунулась высокая остроконечная кровля, а там выступила и вся мельница, темная профиль которой с одной стороны целиком перекидывалась в реку, с другой четко обрисовывалась на красноватом, разгоравшемся небе.
Но и здесь так же было тихо, как в поле; шумела только вода, бившая фонтанами сквозь дыры плохо сколоченных тварней. Ступив уже на плотину, куда поворачивала дорога, нищие увидели молодого рыжеватого парня - надо полагать, батрака-мельника; он хотя и стоял на ногах, но, казалось, не совсем еще пробудился: закинув обе руки за голову, закрыв глаза, он так зевал, что еще немножко, и он непременно вывихнул бы себе челюсть. Тем не менее нищие добились от него толку касательно расположения соседних деревень. Верстах в семи от мельницы находилось село Бабурино, большое село; народ достаточный, все больше горшечники; других деревень по дороге нет; дорога одна, битая: по ней бабуринские мужики ездят молоть на мельницу. Сведений этих пока было довольно, и нищие пошли по указанному пути.
Спешить было некуда, как справедливо заметил Фуфаев,. К тому же, хотя солнце только что показалось, в воздухе начинала чувствоваться духота и тяжесть; солнце выплывало как из огня; багровый круг, словно из раскаленного железа, окаймлял его, и над горизонтом длиннее и длиннее вытягивались рыжие, тяжелые полосы облаков. Все предвещало такой же знойный день, как и накануне; самые птицы пели как-то неохотно, но все-таки над обгорелыми полями, стлавшимися по обеим сторонам дороги, неумолкаемо звенели жаворонки. Пение жаворонков перенесло почему-то Петю к оставленному товарищу; он не переставал думать о нем; но теперь ему вдруг как-то жальче стало Мишу. "Слышит ли Миша этих жаворонков?.. Нет, этих уж он не слышит! далеко очень! Что он теперь делает: плачет ли, сердечный, или так сидит, думает?.." От Миши мысль его незаметно перешла к тому времени, когда он бегал, бывало, с братишками по полям и так же прислушивался к жаворонкам - то-то время-то было! Мигом обрисовалась перед ним широкая улица Марьинского, избушка, внутренность этой избы; ему, неизвестно почему, пришли вдруг на ум черные брови отца, которые то обе вместе подымались и опускались, то подымется сначала одна бровь, а там и другая; он вспомнил потом сестру Машу, вспомнил полоумную тетку
Дуню, вспомнил мать - и слезы сами собою закапали на его рубашонку; но, встретив суровый взгляд Верстана, он поспешил их высушить и показал даже вид, что это был пот, а вовсе не слезы.
Пока нищие дошли до Бабурина, наступил уже жар; они вошли в деревню.
Постучав, как водится, под каждым окном, что заняло довольно времени, но принесло мало пользы, потому что бабуринские мужики хотя и занимались горшечным производством, но нисколько не были от этого богаче других, нищие решились отдохнуть. Отдохнули; пообедали. Они уже раздумывали, куда бы теперь направить путь, когда случай вывел их из затруднения: хозяин, у которого они остановились, сообщил им, что в двенадцати верстах находится село "Новая Отрада"… впрочем, так господа называют, заметил мужик; в сущности село искони называлось "Старое
Пронюхлово"; в этом Пронюхлове завтра празднуется приходский праздник. Такое известие подняло тотчас же на ноги Верстана и его товарищей. Фуфаев предложил, впрочем, переждать зной и отправиться ночью; но Верстан и дядя Мизгирь настояли на своем. Не знаю, лучше ли бы они сделали, если б послушали слепого, во всяком случае можно было не торопиться.
Час спустя после выхода нищих из Бабурина тучи, скоплявшиеся на горизонте, стали выше подыматься, сгущались и, постепенно темнея, разливались все шире и шире по небосклону. Духота между тем делалась нестерпимою. Время от времени пробегал порыв ветра; он вырывался, казалось, из жерла раскаленной печки; наконец ветер поднялся с такою силой, что трудно стало вперед двигаться.
Глядя, как пробирались нищие в упор ветру, можно было думать, что они с усилием подымаются в гору или лезут на приступ невидимой какой-нибудь крепости; сила воздуха сказывалась также в полете птиц: они с трудом боролись против течения ветра и, несмотря на пугливое маханье крыльями, почти не двигались в помутившемся небе, но зато как стрелы летели они, лишь только поворачивались хвостом к ветру. В какие-нибудь десять минут окрестность изменилась совершенно; леса приняли сумрачный цвет и зашумели вдалеке, как разъяренное море; макушки дерев рвались, словно в страхе каком-то, и силились как будто убежать от вихрей, которые вырастали вдруг в разных местах и, сверля землю, вертя воронкой придорожную пыль и листья, стремительно носились по полям. Уже с утра раздавались по временам глухие, отдаленные раскаты; они гремели теперь без умолку и приближались; вместе с ними надвигалась и туча, сделавшаяся теперь зловещею, чернильного цвета; точно летела она навстречу.
Темнота на земле, а туча на небе с каждой секундой захватывала все больше и больше пространства; слышно было, казалось, как посреди грохота бушевавшего ветра шумела она, комкая нижние слои облаков и сдавливая воздух. Не успели нищие отойти к опушке леса и стать под дерево, она обняла из края в край все небо. На секунду вся природа, как бы пораженная страхом, упала ниц и смолкла…
Сверкнула молния, раздался страшный удар грома, за ним последовал другой, сильнее первого… Опять все как бы смолкло; крупные, тяжелые капли дождя зашлепали по дороге, ветер закрутил деревьями, ударил ливень, и гроза заревела как бешеная… Промокнув до костей в первую же минуту, нищие согласились продолжать путь: больше уж ведь не вымокнешь; к тому же не ночи здесь дожидаться.
Увязая на каждом шагу, скользя, оступаясь и падая (сколько раз в это время Фуфаев вспомянул вожака своего Мишку - одному богу известно!), добрались они кое-как к ночи в деревушку, лежавшую на перепутье из Бабурина в Новую Отраду. Не слыша ног под собой, измученные, усталые, как пришли они, так и повалились кто куда попал.
Но неудача такого странствования с лихвою вознаградилась на другой день в
Новой Отраде, куда нищие прибыли за час до обедни. Сбор был отменный: пришлось копеек по сорока на брата; но этим не кончилось: господа Новой Отрады, в ознаменование приходского праздника, давали обед своим крестьянам; нищая братия, как водится по обычаю, была приглашена разделить трапезу. Верстан, дядя Мизгирь и
Фуфаев так усердно припали к даровой баранине, лапше и каше, что, встав из-за стола, почувствовали себя не в силах идти далее. Так протянули они до вечера; вечером не стоило пускаться в дорогу: они остались ночевать в Новой Отраде.
В продолжение всего этого дня и даже ночью Петя не переставал думать о
Мише; ему стало казаться, не хотят ли нищие в самом деле бросить больного мальчика: о нем не было и помину. Он решился бежать в следующую же ночь, если завтрашний день старики не отправятся в Прокислово. Но Петя ошибся в своем предположении: на другое утро ни Верстан, ни дядя Мизгирь не выразили ни малейшего сопротивления, слова даже не сказали, когда Фуфаев намекнул им о четвертаке и об уговоре вернуться к мальчику. Они опять пошли тем же путем. День был чудесный: воздух, освеженный вечернею грозою, приятно щекотал ноздри, дороги провяли - все способствовало к легкой, быстрой ходьбе. Часам к двум пополудни достигли они Бабурина, соснули немножко, перекусили и пошли дальше.
Нет никакого сомнения, что к часам пяти были бы они в Прокислове, если б не встретилось обстоятельство, которое разом изменило их намерение. Верстах в трех от знакомой нам мельницы встретили они бабу.
- Здравствуйте, родимые! - сказала баба, повидимому не обратив даже на них большого внимания.
- Здорово, тетка, коли нечего делать! - отозвался Верстан. Нищие прошли мимо, и баба прошла мимо. Пройдя, однакож, шагов двадцать, она неожиданно остановилась, повернулась к нищим, которые продолжали подвигаться вперед, с минуту простояла в раздумье и вдруг замахала руками.
- Эй, родимые! Эй! - крикнула она, - эй, дедушка! старичок, а старичок!..
Невнимание "старичка" привело ее, казалось, в сильное волнение; она крикнула еще громче.
- Чего тебе? - спросил издали Верстан.
Он остановился; остановились и другие. При этом баба, суетливо поправив головной платок и продолжая размахивать руками, поспешила нагнать их.
- Слышь, родимые, не ваш ли там мальчик? - вымолвила она, указывая вперед, в ту сторону, где находилось Прокислово. - Не вы ли оставили его там, в деревне-то?..
- А что? - уклончиво спросил Верстан, предупреждая Фуфаева толчком, а дядю Мизгиря и Петю взглядом.
- Поди ты, касатики, что наделали-то! - воскликнула баба, - я только оттедова; поди ты, каких делов наделали!.. ахти! ахти!..
- Ты толком говори, тетка; тебя не разберешь никак. Каких делов наделали? кто? - спросил Верстан, выразительно покашливая и предупреждая товарищей, которые от первого до последнего насторожили слух.
- Кто наделал? Знамо, недобрые люди, касатик… нищие, сказывают… Он, мальчик-то, добре, захворал у них, они его и бросили… и было-то их трое, родимый, вот сколько вас, все едино. Бабу-то добре жаль, касатик, старуху-то: поди ты, как убивается… так и кричит, голосом кричит, касатик…
- Какая там еще баба? - нетерпеливо спросил Верстан.
- А как же! а старуха-то, у которой они мальчика-то оставили! - с живостью подхватила баба, - теперь, я чай, пропадет, сердечная!.. То-то ведь грех какой!.. Весь суд собрался, становой Миколай Миколаич приехал; сказывали, допрос, вишь, какой-то учиняют…
- А что, разве мальчик-то помер? - спросил Верстан, суетливо озираясь на стороны.
- Помер, касатик, то-то и есть что помер! в тот же день, как они его оставили у старухи-то, в тот день и помер…
Известие это произвело на каждого из присутствующих различное действие:
Фуфаев, раскрыв белые зрачки, притупленно устремил их в землю и тяжко покрякивал, как будто его били сзади палкой; сморщенное лицо дяди Мизгиря скорчилось и выразило явное беспокойство; Верстан с суровой заботливостью почесал затылок. Что ж касается до Пети, который до того времени впивался глазами в лицо бабы и с тяжким замиранием сердца прислушивался к каждому ее слову, он забыл при этом известии весь страх, внушаемый Верстаном, выпустил палку, закрыл лицо, бросился на межу и зарыдал во весь голос. Верстан выхватил палку из рук остолбенелого Фуфаева и быстро повернулся к Пете; но благоразумие удержало его.
- Ахти, родимый, что это с ним? - жалостливо вымолвила баба, указывая на
Петю.
- Должно быть, мать вспомнил, - возразил Верстан, - недавно взят… все о ней сокрушается… Ну, тетка, прощай; нам пора, - добавил он, толкая Фуфаева.
- Так, стало, мальчик-то не ваш… не вы его оставили? - спросила баба.
- Вот! рази мы оттедова! Вишь идем отколе… издалече идем, родимая, издалече!.. - торопливо промолвил Верстан, подходя к Пете и приказывая ему встать тотчас же на ноги.
Но так как Петя не расслышал приказания и продолжал рыдать попрежнему, то
Верстан ухватил его за ворот, поставил на дорогу и повел ускоренным шагом вперед по направлению к мельнице. Дядя Мизгирь и Фуфаев, все еще словно ошеломленный известием, торопливо заковыляли по стопам его. Баба постояла минуты две на месте, раза два покачала головою, раза два поправила платок на голове и пошла своею дорогой. Верстан, должно быть, следил за нею глазами; едва успела она скрыться из виду, он тотчас же остановился. Он так был озабочен, что забыл даже об обещании выколотить из Пети последние слезы, лишь только уйдет баба: он не смотрел на него, хотя Петя продолжал так же горько плакать.
- Ну, ребята, дело плохо! - проговорил Верстан, не отрывая глаз от горизонта и останавливая товарищей, - теперь думать нечего; долго думать - тому же быть…
Того и смотри, рыскают теперь понятые… на них наткнешься; надо убираться. Смотри, ребята, не отставать! Что скажу, то и делайте.
На том месте, где они стояли, дорога окаймлялась с обеих сторон высокою рожью, которая колосилась; справа, в полуверсте какой-нибудь, за полем, синела роща.
Верстан указал в ту сторону; он велел только выбирать межи, а не ломиться прямо в рожь.
- Как есть, значит, след оставим… все единственно: написать, значит, куда, примерно, пошли, - сказал он, пропуская поочередно товарищей в поле и наблюдая, чтоб рожь как можно была меньше смята в этом месте.
Полчаса спустя они миновали рощу и снова пошли полями, которые тянулись во все стороны на неоглядное пространство. Так шли они несколько верст без отдыха и очутились совершенно неожиданно на крутом пустынном берегу маленькой речки.
- Смотри, не та ли это, где мельница, что намедни проходили?.. Не назад ли идем?.. - отрывисто промолвил Фуфаев, не сказавший слова до настоящей минуты.
- Уж ты только иди; не прозеваю небось! - грубо возразил Верстан, толкая
Петю вперед и подставляя палку слепому.
Край берега служил им теперь дорогой; Верстан уверял, что вода непременно куда-нибудь да приведет. Само собой разумеется, каждый раз, как показывалась деревня в отдалении, или мельница, или виднелся человек, нищие сворачивали в сторону; они тщательно избегали встреч и вообще обходили всякое жилое место.
Пройдя еще несколько верст, Верстан заметил, что скаты долины, заключавшей в себе реку, стали расходиться и вместе с тем подымались все выше и выше. Он предложил идти верхом: ему удобнее было обозревать местность. Немного погодя в отдалении, между щеками долины, сверкнуло большое водное пространство, а за ним открылись плоские берега, уходившие в неизмеримую глубину, потопленную последними лучами солнца. Уже сумерки ложились на землю, когда нищие достигли вершины нагорного берега, круто спускавшегося к широкой реке. Верстан сказал, что это была Ока. Весь этот скат покрыт был на значительное пространство мелким дубняком и орешником; забравшись в эту чащу, нищие могли считать себя вне всякой опасности: не только понятые, но сам становой Миколай Миколаич не мог бы теперь отыскать их. Но
Верстан все-таки не удовольствовался: ему крепко хотелось переехать реку и попасть скорее на луговой берег, принадлежавший уже другому уезду.
Слева, немного подальше впадения маленькой речки в Оку, раздавались голоса, привлекавшие внимание Верстана и его товарищей, как взошли они на хребет берега: то кричали паромщики, тянувшие канат. Чего бы, кажется, лучше? Перевоз был под рукою; но осторожность, внушенная многолетним опытом, говорила Верстану, что на паром никак не следовало соваться: пристань место приточное, людное, бойкое; какого-какого народа там не бывает! Легко могло статься, что становой Миколай
Миколаич сделал там свои распоряжения касательно остановки всякого, кто хоть сколько-нибудь похож на нищего. Нет, о пароме и думать нечего. Не лучше ли направиться в противоположную сторону, к рыбацким лодкам, которые мелькали, как черные крапины, на светлой поверхности реки, отражавшей последнюю бледную вспышку заката? Не близко, конечно; к тому ж и дорога не совсем ладная: везде обрывы да овраги, того и гляди повихнешь голову, ноги поломаешь; но ведь и то сказать: беда за плечами не малая! Нет, уж лучше в дорогу! Все согласились с мнением
Верстана; коновод был опытный, сказать нечего!
Небо уж вызвездило, а на земле было темно, хоть глаз выколи, когда нищие приблизились к челнокам, опрокинутым на песчаной отмели. Густое храпенье направило их к рыбаку, спавшему в одном из челноков: они добудились его. Дело сладилось за два гроша; рыбак усадил их всех в одну лодку и повез через реку.
Дорогой не обошлось, разумеется, без расспросов; но рыбак ничего не знал о происшествии в Прокислове.
- А далеко ли Прокислово? сколько примерно верст от вас считается? - спросил Верстан.
- Верст пятнадцать… а не то и все двадцать - не знаю, - заключил рыбак.
Ступив на луговой берег, нищие словно приободрились, кроме, впрочем, Пети и
Фуфаева. Первый уже не плакал; но лицо его попрежнему оставалось печальным и глаза не отрывались от той стороны, где темною зубчатою стеною подымался нагорный берег. Фуфаев не прерывал молчания; время от времени он снимал шапку, свирепо почесывал затылок и снова надвигал ее с каким-то нахмуренным, вовсе не свойственным ему видом.
- Что это, брат, там за деревня? - спросил Верстан, указывая к лугу на огоньки, мелькавшие в отдалении.
- Село Болотово, - лаконически возразил рыбак, отпихиваясь от берега.
Отъехав сажен десять, рыбак положил весла в челнок и посмотрел машинально на луг; но нищие успели исчезнуть в темноте, потоплявшей весь берег; слышны были только шаги их, постепенно слабевшие и, наконец, вовсе смолкшие.