Глава ХХVIII
Мое намерение перемениться быстро исчезает
Пьеса вызвала у публики громкие рукоплескания. Меня она тронула до того, что я не решался взглянуть на Рипстона, чтобы он не увидал слез в моих глазах.
— Какая славная пьеса, не правда ли, Смит! — сказал он, пока мы проталкивались сквозь толпу при выходе из театра. — В ней так хорошо показано, как человек становится все хуже и хуже, пока сделается настоящим негодяем. Любовь матери бесконечна. Это, я думаю, значит что если мать умрет, так она сверху глядит на нас и видит все, чтомы делаем. Правда ведь, Смит?
— Да, я думаю.
— О мачехах там ничего не сказано, Смит, я думаю, твоей пришлось бы смотреть на тебя снизу вверх, а не сверху вниз, как ты думаешь?
Я постарался засмеяться в ответ на его слова, но в душе мне было вовсе не до смеха.
— Все равно, у тебя есть настоящая мать, которая глядит на тебя сверху. Правда, Смит? Да что с тобой? О чем ты плачешь, Смит?
В эту минуту мы вышли на улицу.
— Полно, перестань, — утешал меня товарищ, — тебе не нужно ходить смотреть чувствительные пьесы, если ты такой слабый. Что, у тебя нет платка? На, возьми мой.
И он подал мне какую-то грязную тряпку.
— Ах, Рип!
— Ну, перестань же! Ты верно нездоров! Успокойся, смотри, уже десять часов, нам пора по домам! Мне придется идти далеко. А ты где живешь? К которому часу тебе надобно вернуться? Где лавка твоего хозяина?
Последний вопрос он сделал тревожным голосом, как будто у него опять мелькнуло подозрение.
— Я не живу в лавке, — проворил я прерывающимся голосом, наклоняясь ближе к его уху, — у меня нет хозяина.
— Нет хозяина? Так чем же ты живешь? Где ты работаешь?
— Нигде, если наше прежнее дело не назвать работой.
— Наше прежнее дело! — с удивлением вскричал Рип. — Неужели ты в самом деле не переменился, Смит? Нет, это не может быть!
— Да я переменился, — рыдая, отвечал я, — только я переменился тем, что стал еще хуже, вот как в пьесе.
Рипстон простоял с минуту задумавшись, глядя на меня с недоумением. Потом он тряхнул головой, что всегда означало у него принятие какого-нибудь решения, и спросил.
— Ты об этом и плачешь, Смит?
— Да, об этом.
— Значит, ты хочешь перемениться?
— Еще бы, очень хочу! Я рад бы сейчас сделаться честным, да только не знаю, как? Вот бы ты помог мне!
— Как же я могу помочь!
— Не знаю. Да вот если бы твой хозяин…
— Я уж об этом думал! — с жаром вскричал Рипстон. — Попробуем поговорить с ним. Пойдем скорей, а то он рассердится, что я запоздал!
Я твердо решился последовать совету Рипстона, и мы быстрыми шагами пошли по улице. Но едва сделали мы несколько шагов, как перед нами явился Джордж Гапкинс. Он стоял, прислонившись к фонарю, и когда я проходил мимо, положил руку на мое плечо, по-видимому, с полным добродушием, хотя я чувствовал, что он крепко держал меня.
— Ах, вот ты где! — произнес он голосом ласкового упрека. — Экий ты нехороший, непослушный мальчик! Как тебе не стыдно ходить в такие дурные места, когда ты знаешь, что твоя добрая тетенька терпеть этого не может. Неужели ты никогда не отстанешь от дурных знакомств? А ты, мальчишка, — обратился он к Рипстону — если ты еще раз вздумаешь совращать его с пути, я сведу тебя в полицию. Убирайся прочь.
Я был так поражен неожиданным появлением Гапкинса, что не мог выговорить ни слова. Рипстон, очевидно удивленный его щегольским нарядом и повелительным тоном, смотрел то на меня, то на него, широко открыв глаза от удивления.
— Ну, если ты не хочешь идти со мной, Смит, — проговорил он, наконец — так прощай.
— Прощай, Рип, мы, может быть, скоро увидимся.
Он пошел по направлению к Спиталфилду, и я видел, что он несколько раз оборачивался и смотрел на меня все с тем же удивлением.
— С каким это негодяем я тебя встретил? — спросил Джорж, не снимая руки с моего плеча и увлекая меня в сторону улицы Кэт.
— Он не негодяй, он честный мальчик, — отвечал я.
— А если он честный мальчик, так чего же он связывается с такими воришками, как ты? — насмешливо заметил мистер Гапкинс. — И тебе что за надобность знаться с честными мальчиками? Ты должен помнить свое дело и не забывать, что работаешь на меня.
Я был так смущен, что не нашелся как ответить ему. Он снял руку с моего плеча, я мог убежать от него и догнать Рипстона. Эта мысль мелькнула у меня в голове. Но я не имел сил привести ее в исполнение. Джордж Гапкинс наводил на меня необъяснимый страх, я не смел ни на шаг отставать от него.
— О чем же это ты разговаривал с честным мальчиком, когда я вас встретил? — спросил он.
— О прежней жизни, — отвечал я.
— О прежней жизни? Когда ты был честным мальчиком?
— Нет, когда он был нечестным.
— А, так он не всегда был честным, Джим? Что же он делал?
Я чувствовал, что поступаю дурно, выдавая своего старого приятеля, но я не смел противиться своему хозяину.
— Мы с ним вместе занимались воровством в Ковент-Гардене, — отвечал я — и жили вместе в Дельфах.
— Вот что! А теперь где же он живет? Что он делает?
— Он работает.
— Работает? Возится с какой-нибудь грязной, тяжелой работой, бедный мальчуган! И много он зарабатывает?
— Восемнадцать пенсов в неделю, кроме содержания.
— И за это он должен трудиться целые дни, как добрая лошадь, и ходить в грязи от понедельника утра и до субботы вечера! Знаешь, сколько он всего получит в год? три фунта восемнадцать шиллингов!
— Ну что же, это не мало!
— Не мало за целый год работы! А знаешь, сколько было денег в бумажнике, который ты сегодня добыл? Двадцать семь фунтов? То, что он заработает в семь лет. Что бы он сказал, если бы знал, что ты в одну минуту, не пачкая рук, можешь заработать столько, сколько он в семь лет? Я думаю, он нашел бы свою жизнь очень несчастной!
— Может быть, он сказал бы, что лучше получить меньше, да зато… без опасности, — несмелым голосом заметил я.
— Ну, конечно, хорош виноград да зелен? Слыхал эту басню, Джим? Так сказала одна лисица, когда ей никак не удавалось достать сочную виноградную кисть. Я не хочу, чтобы ты слишком много о себе мечтал, Джим, но ты должен понимать, что без ловкости, без таланта, нельзя сделать даже ту штуку, которую ты сегодня сделал. А у того бедного мальчугана ловкости-то, должно быть, не хватает, вот он и принимается поучать других. Ведь он поучал тебя, правда?
— Не знаю, как сказать. Он рассказывал мне, как он переменился и все такое.
— Ну да; и как ему теперь хорошо живется, и как ему страшно подумать о прежней жизни. Известное дело. А ты что ему говорил?
— О чем?
— Обо мне?
— Ничего!
— Что?
В это время мы пришли в пустынную, безлюдную часть города. Произнеся последнее восклицание, мистер Гапкинс вдруг повернулся ко мне и посмотрел на меня с таким видом, как будто удивлялся, что я осмеливаюсь отрицать очень хорошо известную ему вещь. Если бы я действительно говорил о нем, я не мог бы выдержать его взгляда. Теперь же я смело посмотрел ему в глаза и повторил:
— Я ни слова не говорил о вас.
Он вдруг захохотал.
— Еще бы! — вскричал он — еще бы ты вздумал говорить обо мне первому встречному мальчишке в театре. Это было бы отлично!
И он продолжал смеяться, точно будто в словах его было что-нибудь особенно забавное.
— Вот что я тебе скажу о том мальчике, о котором у нас шла речь, — заговорил через несколько минут мистер Гапкинс — он просто дурак, ничего больше. Конечно, он в этом не виноват, но он дурак, это несомненно. Он попробовал вести жизнь настоящего джентльмена: иметь много денег и ничего не делать, но она оказалась ему не по способностям, и вот он и принялся работать, как вол, за три пенса в день. А представь себе, если бы он не был дурак, если бы он был мальчик со способностями, вот как ты, неужели он бы согласился на такую жизнь? Да ни за что на свете! И кого он думает удивить тем, что работает с утра до ночи? Кто похвалит его? Решительно никто. Всякий, напротив, скажет: «смотри, мальчик, помни, что ты должен быть счастлив, если мы не гоним тебя прочь. Чуть что не так, мы тебя вытолкаем вон, как последнюю скотину». Ну, вот мы и пришли домой.
С этими словами он отворил дверь своего дома. Мы вошли в комнату где нас уже ожидал великолепный ужин. На столе стояло блюдо с горячим мясным пудингом, другое блюдо с рассыпчатым картофелем, два блестящие стакана и большой кувшин пива.
Мистер Гапкинс пригласил меня сесть за стол рядом с собой и самым равнодушным образом накладывал мне на тарелку вкусные кушанья. Этот великолепный ужин сразу после рассуждения моего хозяина о несчастной жизни Рипстона сильно поколебал мое намерение исправиться. Конечно, бедный Рип, мальчик без таланта (я не понимал, что значит это слово, но оно мне очень нравилось) может проводить всю жизнь, таская кули с угольями. А я другое дело! Он ведь не знает моих способностей, он не знает, что я целых два месяца жил сам по себе карманным воровством, он не знает, какое это легкое дело, и сколько денег можно добыть им! Да и зачем в самом деле делаться таким грязным бедняком как Рип, если никто не скажет за это спасибо!
— А что, Джим, — заговорил мистер Гапкинс — как ты думаешь, что теперь ест твой «честный» знакомый? Дали бедняжке кусок хлеба с заплесневевшим сыром, да и будь доволен, правда?
— Я думаю, что так — поддакнул я.
— Поест он, да и завалится спать где-нибудь на угольном мешке, вместе с крысами, а?
— Да уж конечно, — засмеялся я вместе с мистером Гапкинсом.
— У тебя очень хорошенькая спальня, — заговорил он снова после минуты молчания. — Ты найдешь там, в комоде, рубашки и все белье. Платье там также висит хорошее, не знаю только, будет ли тебе в пору. А что, есть у тебя часы?
— У меня, часы! Да я никогда и не мечтал о такой роскоши!
— Я сейчас тебе принесу. Мои мальчики всегда ходят в часах.
Он вышел из комнаты и через минуту возвратился, неся в руках прелестные серебряные часы, с длинной серебряной цепочкой. Он сам надел их на меня и очень ласково научил меня, как заводить их. При виде блестящей цепочки, болтавшейся поверх моей курточки, я почувствовал такую разницу между собой и несчастным Рипом, что не мог думать о нем иначе, как с сожалением.
После ужина мистер Гапкинс выпил стакан грога, выкурил сигару и, спокойно усевшись на диване, попросил меня рассказать ему, что я видел в театре. Я охотно согласился на это и принялся подробно передавать ему содержание пьесы, так сильно растрогавшей меня. На него пьеса произвела совсем не такое впечатление, как на нас с Рипом. Он беспрестанно прерывал мой рассказ какими-нибудь насмешливыми замечаниями, доказывал мне, что все действующие лица дураки и что в жизни никогда не может случиться таких глупостей, и мне в конце концов стало очень стыдно, что я мог растрогаться подобной нелепостью. Чтобы мистер Гапкинс не угадал, что я чувствовал в театре, я соглашался со всеми его замечаниями и смеялся громче его самого. Мы совсем подружились.
Наконец мистер Джордж взглянул на часы.
— Ого, как мы засиделись! — вскричал он — уж двенадцать часов! Пора спать, Джим. Возьми свечку, не беда, что я останусь в темноте. Твоя комната наверху, направо. Когда разденешься, позови меня, я унесу свечу!
Я пожелал ему спокойной ночи таким голосом, который должен был показать ему, что мое мнение о нем стало значительно лучше с тех пор, как мы вернулись домой, и что я готов усердно служить ему; затем, взяв в руки свечу, я отправился в свою комнату. Он предупредил меня, что у меня будет хорошенькая спальня, но такого великолепия я не надеялся найти. Над кроватью, застланной белоснежным бельем, висели красивые ситцевые занавески, на окнах были белые шторы, на комоде стояло зеркало, а на полу лежал мягкий, пестрый ковер; около умывальника висело чистое, белое полотенце. Я смело сунул голову в комнату, но, увидев её великолепие, быстро отступил, чтобы посмотреть, туда ли я зашел, нет ли другой комнаты направо. Нет, никакой другой не было, это действительно моя спальня. Я снял сапоги, чтобы не испачкать чудный ковер, и робко подошел к постели. Мне очень хотелось хорошенько осмотреть все вещи в этой прелестной комнатке, но я вспомнил, что мистер Гапкинс сидит в темноте, и потому поспешил раздеться и улечься.
— Я готов, — закричал я — потрудитесь взять свечку!
Никто не отвечал мне. Тогда а встал с постели и отворил дверь, собираясь закричать погромче, как вдруг услышал голос мистера Гапкинса и молодой женщины, отворявшей нам дверь. Они очевидно ссорились.
— Неужели же я у тебя буду спрашиваться, когда мне уходить и когда приходить, вот выдумала! Говорят тебе, иду по делу.
— И вчера, и третьего дня, ты все ходил по делам, Джордж! Ты лжешь! Я узнаю что ты делаешь! Я выслежу тебя.
— Ну, кола лгу, так и спрашивать нечего; ухожу, да и все тут!
Голоса смолкли.
— Потрудитесь взять свечку! — закричал я. Через минуту Джордж вошел ко мне, взял свечу и молча ушел прочь. Я услышал вслед за этим, как хлопнула дверь на улицу.
Ссора мистера Гапкинса с женой нисколько не тревожила меня. Он куда-то уходил, она его не пускала, что мне за дело до этого? Я спокойно улегся в своей хорошенькой кроватке и совсем собрался уснуть, как вдруг услышал стук в мою дверь.
— Кто там? — спросил я.
— Оденься и сойди вниз, мальчик, мне надо поговорить с тобой.
Я узнал голос миссис Гапкинс. Она приотворила дверь, поставила зажженную свечу на пол моей комнаты и, не говоря ни слова больше, ушла прочь.