Новелла двадцать третья
Великолепному Марино Бранкаччо[200]Марино Бранкаччо (ум. 1497) — придворный тсороля Ферранте, командовал кавалерией в его армии.
Одна вдова влюбляется в сына и посредством величайшего обмана вступает с ним в плотскую связь. Забеременев, она искусно открывает правду сыну, который, возмущенный этим, удаляется в изгнание. Дело получает огласку, и мать после родов сжигается подестою[201]Подеста — в итальянских городах XII–XV вв. так назывался градоправитель, наделенный верховной властью. Обычно он приглашался из другого города сроком на один год..
Посвящение
Если мерзостные деяния людей осуждаются законами природы и похвальными обычаями, то я не сомневаюсь, что ты, благородный и доблестный партенопеец, как добродетельнейший по общему признанию человек, осудишь отвратительное и скорее дьявольское, чем человеческое желание, которое вознамерилась удовлетворить нечестивая мошенница-мать, обманувшая невинного своего сына. Итак, ты прочитаешь об этом со свойственной тебе осторожностью; поэтому я убежден, что, вспоминая об этой мерзости, ты не будешь впредь считать невозможным никакое самое необычное злодеяние, о котором приведется тебе услышать. Вот почему нижеследующее повествование вызовет в тебе как возмущение, так и презрение. Vale.
Повествование
Один благородный и заслуживающий доверия горожанин, возвратившись на этих днях из Палермо, взаправду рассказал мне и нескольким другим лицам, как в позапрошлом году умер естественною смертью один палермский дворянин, оставивший после себя сына, по имени Пино, возрастом около двадцати трех лет, весьма богатого, красивого и благовоспитанного, как девица. И хотя его мать была еще совсем молода, удивительно красива и обладала большим состоянием, однако она так сильно любила его, что решила уж больше не выходить замуж, ибо сын обходился с нею хорошо и с уважением. Это решение одобрялось многими, сыну же оно было особенно дорого, и, не желая дать ей повод изменить его, он постоянно выказывал по отношению к ней столько учтивости, любезности и почтительности, сколько никогда еще не было видано со стороны сына к матери. Мать же, крайне этому радуясь, проникалась к нему с каждым днем все большей любовью.
При таких-то обстоятельствах вышло так, что, любуясь доблестью, целомудрием и красотою сына, мать почувствовала к нему пламенную страсть и, поддавшись ей, так безудержно влюбилась в него, что пожелала с ним плотского общения; никакие разумные доводы, которыми она старалась оградить себя, ни к чему не приводили, и она беспрестанно ломала себе голову, каким бы способом привести в исполнение свое гнусное желание. Будучи твердо уверена в том, что ей никогда не удастся осуществить свой замысел с согласия сына, она решила заманить его в свои ядовитые сети посредством искусного обмана. Узнав стороною о том, что сын, хотя и весьма целомудренный, успел сильно влюбиться в молоденькую соседку, дочку одной бедной и незнатной вдовы, с которой она была в большой дружбе, она решила, что этим путем ей удастся достигнуть желанной цели. И вот однажды она призвала к себе эту добрую женщину и сказала ей:
— Милая Гарита, ты мать и потому хорошо знаешь, как велика любовь, которую матери должны иметь к своим детям, а в особенности к тем из них, которые своими добродетелями еще более увеличивают и укрепляют эту чистейшую природную любовь. Именно таков мой добродетельнейший сын, который своими достоинствами и своим похвальным поведением побуждает меня любить его сильнее собственной жизни. И вот, как мне сообщили под секретом, он так сильно влюбился в твою дочь, что я боюсь, как бы ее чистота и его сильная страсть не побудили их в один прекрасный день к такому поступку, который погубит твою дочь. С другой стороны, считая тебя своим сердечным другом и зная, что ты всегда ревностно охраняла свою честь и доброе имя, я ни в коем случае не дерзну предложить тебе какую-либо вещь, которая могла бы принести тебе бесчестие, а, напротив того, всячески забочусь о твоем добром имени. Мне хорошо известно, что ты нуждаешься, и потому я хочу не только сообщить тебе свою мысль, но также поделиться с тобою моими средствами, дабы показать тебе, что я обхожусь с тобою не иначе, как с родной матерью. Так вот, у меня явилась мысль, нельзя ли нам удовлетворить желание моего милого сына, так, чтобы в то же время не нанести никакого ущерба ни твоей чести, ни чести твоей дочери. Мой замысел сводится к тому, что ты искусным способом войдешь в тайное соглашение с моим сыном, обещая ему уступить за определенную сумму девственность твоей дочери; когда же вы ударите по рукам, я сама приду в твой дом вместе с моей служанкой, которая, как тебе известно, очень похожа на твою дочь и возрастом и красотою. С наступлением темноты мы поместим ее в комнате, где она примет на своем ложе моего Пино, и все будет обстоять так, как если бы он обладал твоей дочерью. И можешь не опасаться, что это кому-либо станет известно, ибо мой сын своей скромностью и скрытностью превосходит всех молодых людей нашего города. В случае же, если это дело получит огласку по какой-либо случайности, я даю тебе обещание немедленно объявить истину. Таким образом, я избегну опасности потерять сына из-за его чрезмерной любви, ты же заработаешь для твоей дочери приданое, которое я передам тебе сейчас же, и в то же время ничем не запятнаешь своего доброго имени. Моего же Пино мы оставим на этом пастбище до тех пор, пока не найдем для твоей дочери хорошего жениха или пока он сам не выберет себе невесту; тогда мы раскроем ему обман, и все славно над этим посмеемся.
Гарита проявила полное доверие к словам дамы и всем ее лицемерным доводам и вместе с тем учла немалую выгоду этого дела, в котором честь ее дочери должна была остаться незапятнанной. Побуждаемая своей крайней бедностью, а также желая сделать приятное своей дорогой подруге, она решила полностью удовлетворить ее желание и с веселым лицом ответила ей, что исполнит все на упомянутых выше условиях, после чего рассталась с нею. На следующий день, увидя Пино, который скромно шел развлекаться обществом девушки, Гарита весьма искусно завязала с ним разговор и после ряда различных высоконравственных рассуждений вырвала из его уст признание в его тайной и жестокой страсти; они перешли к переговорам и сошлись на том, что Пино даст ей двести дукатов на приданое ее дочери и за это сорвет цветок ее девственности. И, чтобы не откладывать дела в долгий ящик, ввиду вытекавшей из него двойной выгоды, они тут же условились, что любовная битва произойдет в ближайшую ночь, и, точно уговорившись, как кто из них должен вести себя в ее доме, они разошлись. Обрадованная Гарита пришла к даме и рассказала ей, на чем они остановились и как условились с ее сыном, чтобы услужить ей. Вне себя от радости и изумления, дама сотню раз обняла и поцеловала Гариту, и, вторично подтвердив условленный план действий, она, желая отпустить Гариту довольной, наполнила ей руку деньгами, после чего Гарита с большой радостью вернулась к себе домой. Когда настал условленный час, дама со служанкой тайком отправились в дом Гариты, которая отвела их в заранее приготовленную комнату и оставила там.
Тогда дама спрятала служанку в другой комнате, сама же легла в постель и с необузданной страстью стала ждать любовной битвы со своим собственным сыном. О жестокая злодейка! О похотливая свинья! О бесчеловечный и жадный зверь! Какой другой дьявольский женский ум, какая другая дерзкая и сумасшедшая решилась бы не то чтобы совершить, но даже помыслить о столь ненавистном и ужаснейшем кровосмешении? О божественная справедливость, не жди, чтобы мирские власти покарали столь жестокое и мерзостное безобразие! В то самое время, когда эта злая женщина готовится действовать, порази ее сразу своим справедливейшим гневом! Сделай, чтобы земля поглотила ее живой! Когда настал условленный час, Пино, ничего не подозревая, вошел в дом Гариты, которая любезно встретила его и в темноте, подобно слепому, отвела в приготовленную для этой цели комнату. Будучи твердо уверен, что нашел в постели любимую девушку, он разделся, улегся рядом с нею и начал ее нежно целовать. Когда же он захотел пойти дальше, она с величайшим искусством стала ему слабо сопротивляться и, притворившись, будто поддается насилию, заставила его поверить, что он лишил ее невинности, тогда как на самом деле все было наоборот, ибо она сумела при помощи превосходных порошков, окуриваний и промываний так сузить торную дорогу, что не то что мальчишка, но даже далеко не всякий опытный в этих делах мужчина смог бы распознать правду в этом деле. Юноша же, которому никогда до этого не приходилось участвовать в подобных ночных сражениях и который был, понятно, уверен, что он обрабатывает не собственную, но чужую пашню, был настолько захвачен этим наслаждением, что не дал своей возлюбленной оставаться без дела ни одного мгновения. Когда занялась заря, Гарита, как было условлено, под благовидным предлогом незаметно вывела Пино из дома; дама же со служанкой также удалились тайком с другой стороны дома.
Не желая, чтобы это свидание было одновременно первым и последним, она почти каждую ночь с новыми уловками продолжала идти по тому же пути, причем Гарита ни разу не заметила, что Пино имеет сношения не со служанкой. И в то время как оба они были, хотя и по разным причинам, довольны этой любовной игрой, случилось, что преступная женщина забеременела и, будучи этим чрезвычайно огорчена, пустила в ход бесчисленные средства с целью воспрепятствовать родам; когда же ни одно из этих средств не помогло, она увидела, что дело близится к развязке, которой она уже не сможет скрыть от сына. Стоит ли рассказывать об ее жалкой жизни, об охвативших ее мучительных раздумьях и душевной тревоге, смешанной со скорбью? Однако и здесь ей помогла ее большая дерзость, ибо она была такого высокого мнения о себе и о своем красноречии, что рассчитывала побудить сына сделать по доброй воле то, что он ранее делал будучи так сильно обманут. Итак, она решила самолично все ему открыть и, призвав его однажды тайком в свою комнату, тихонько повела с ним такую речь:
— Дорогой сынок, ты и сам, полагаю я, можешь засвидетельствовать, что если была когда-нибудь мать, любившая единственно только своего сына, то такова именно я, которая любила и люблю тебя больше собственной жизни. И любовь моя была по своей природе так могуча, что удержала меня, молодую и богатую, от вторичного замужества, ибо я не захотела отдать себя вместе с твоим состоянием в чужие руки. И хотя меня, как женщину, подстрекала естественная чувственность, однако я не желала удовлетворять ее тайком (как делают многие женщины) потому лишь, что заботилась о сохранении твоей и моей чести. Кроме того, я услышала, что ты охвачен сильной любовью к нашей молоденькой соседке и что ее мать готова скорее умереть, чем запятнать честь своей дочери. Хорошо зная, к каким несчастьям и бедствиям обычно приводят влюбленных подобные неудачи, я, как нежная мать, подумала прежде всего о твоей жизни и решила сама возместить все эти пробелы одним поступком, который оскорбляет только людские законы, созданные устарелыми законниками и опирающиеся более на искусственные и суеверные выдумки, чем на разум: одним словом, я захотела, чтобы твоя и моя молодость тайно насладились друг другом. Та девушка, от которой ты получил столько наслаждения в комнате нашей Гариты, была я; и дело кончилось тем, что сейчас я беременна.
Она хотела уже было перейти к более горячим убеждениям, чтобы продолжать удовлетворение своей преступной страсти, но ее добродетельный сын был настолько возмущен и расстроен мерзостью ее поступка, что ему показалось, будто небо обрушилось на его голову и земля уходит из-под его ног. Охваченный таким гневом и скорбью, каких он еще никогда не испытывал, он был близок к тому, чтобы пронзить ножом ее сердце; однако он все же сдержал себя, не желая добровольно совершить матереубийство, а вместе с тем умертвить невинного ребенка, заточенного в ее оскверненном чреве; он решил предоставить мщение тому, кому его надлежало совершить, и расстался с нечестивой матерью, язвя и терзая ее ужасными и позорными словами, которые вырвались у него при виде столь заслуженного ею бедствия. Тотчас же он собрал все свои деньги и драгоценности, привел в возможно лучший порядок свои дела, и, дождавшись галер[202]Эти длинные весельные суда широко использовались генуэзцами и венецианцами в плаваниях по Средиземному морю., которые должны были оттуда отплыть во Фландрию и которые прибыли через несколько дней, он уехал на них. Весть об этом происшествии со всеми его ужасными подробностями стала распространяться по городу. Когда она дошла до сведения подесты, тот приказал схватить дурную женщину, которая без всяких пыток в точности изложила это событие, как именно оно произошло, после чего подеста велел бережно содержать ее в одном женском монастыре, пока она не родит[203]По общепринятым представлениям и законам того времени, беременная женщина не могла быть казнена.. Когда же она в надлежащий срок разрешилась ребенком мужского пола, ее, как это и полагалось, сожгли на площади с великим позором.
Мазуччо
Если бы когда-нибудь среди читателей или слушателей рассказанной новеллы нашелся такой, которому показалось бы странным или невозможным сказанное мной, будто преступная женщина искусно сумела выдать дорогу, размытую постоянными дождями, за небывшую в употреблении, то пускай он себе над этим поломает голову. Ибо, когда ядовитые звери принуждаются к тому крайней необходимостью, они умеют пустить и действительно пускают в ход бесчисленные средства, как-то: промывания и обкуривания и всяческие составы из различных порошков, которые способны заклепать не только их бешеные губы, но даже пасть огромного льва. Но чтобы привести достоверное подтверждение тому, скажу:
— О вдова, искусница и мастерица, прошу тебя, опровергни меня, если я лгу; скажи, не ходила ли ты иногда в комнаты новобрачных, привесив сбоку скляночку с заключенной внутри пьявкой, дабы иметь ее на всякий случай под рукою? Ты меня прекрасно понимаешь, прислужница великого дьявола! Заклинаю тебя признать — если не вслух, то по крайней мере про себя, — что хотя я говорю и пишу плохо, но, во всяком случае, я могу сказать и говорю правду.
Однако стоит ли напрягать свою мысль, описывая бесчисленные недостатки, предательства и гадости женщин? Ведь легче сосчитать звезды на небе! Ибо кто бы не счел возвышенной и добродетельной упомянутую вдову, которая, оставшись молодою, красивою и богатою, делала вид, что презирает всякую земную чувственность и не хочет снова выходить замуж из любви к сыну? Кто бы мог догадаться, сколько развращенности скрывалось под ее столь обманчивой внешностью? Но так как она получила заслуженную награду за свой труд, я перестану рассуждать о ней и скажу: сколько еще есть других медоточивых женщин, которые сходными и даже лучшими доводами могли бы обмануть самого Соломона[204]Соломон — царь Израиля, славившийся своей мудростью.! А сколько еще других, которые прикидываются всецело живущими духом, говорят постоянно с духовными лицами и ни о чем другом не рассуждают, как только о вечном блаженстве, а в то же время обманывают всякого, кто верит их лжи, посредством других лицемерных и суеверных приемов, от которых тошно становится и богу и людям! Я не говорю уже о том, как они ходят по улице важным и степенным шагом, со столь целомудренным видом и с такой важной осанкой, что, кажется, земля для них дурно пахнет. И вот за эти упомянутые церемонии они слывут у дураков скромными и полными святости. А вместе с тем они осуждают податливость других женщин, так что в их огород направлена известная пословица: «Люблю податливую женщину, но только не из моего дома».
Я же легко возражу на их авторитетное суждение, что здесь следует провести разграничение: верно, что женщины, в каком бы положении они ни находились, не должны проявлять большой готовности в тех случаях, когда в том не встречается необходимости, дабы избежать как опасности самого поступка, так и вечного позора; но от того, что они будут говорить открыто и смело о вещах, когда это необходимо или когда предоставляется случай, не последует никакого упущения или оскорбления их чести и доброму имени, в особенности же для тех из них, которые обладают незапятнанными добродетелями и чистой душой; они не должны не только бояться, но даже мысленно допустить, что достойная, молодая и прекрасная женщина может повредить себе или запятнать свою чистоту разговором с каким-либо мужчиной. Ибо скрытое зло совсем редко, почти никогда не вытекает из общения на людях, и только из тайных бесед и скрытых разговоров рождаются открытые скандалы. Избави меня, боже, от всех женщин, которые не говорят, потому ли, что они этого не умеют, или же лицемерно притворяются, что десятью сосудами меда не удастся заставить их раскрыть рот; или если кто-нибудь им кланяется или снимает перед ними шапку, они не отвечают, а если и раскрывают рот, то кажется, что они хотят выразить презрение. И если какой-нибудь достойный и украшенный добродетелями юноша вздумает влюбиться в одну из этих святош, он раньше умрет, чем получит удовлетворение своей любви; она, правда, не отнимает у него надежду на свою благосклонность, но держит его на пастбище и от поры до времени питает его напрасными надеждами. И все это для того лишь, чтобы этот юноша всюду провозглашал и расхваливал ее целомудрие, а все окружающие, посвященные в это дело, вполне одобряя ее поведение, свидетельствовали бы всякому о том, что она не может даже подумать о совершении какой-либо ошибки. Итак, она становится руководительницей общественного мнения, ибо никто не может и не хочет жить подобно ей. С другой стороны, если она замужем и имеет какого-либо родственника, который ей нравится, в особенности из числа тех, у которых щеки начинают покрываться первым пушком, она пускает в ход столько различных приемов и уловок, что заставляет его сломать себе шею в знак своих родственных чувств. Я уж оставляю в стороне домашних духовников, которые становятся их кумовьями, а затем предают бога и делают святого Иоанна посредником своих похотливых желаний. А если им это не удается, они бросаются на первого попавшегося и, охваченные врожденным бешенством, ищут, не найдется ли в доме какой-либо молодец, сильный в работе, и с большим сладострастием втаскивают его на себя, и как они его приручают — это известно одному богу; за неимением же такого молодца в доме они не побрезгают и погонщиком мулов или черным эфиопом. И если кто подумает, что я говорю неправду, то пусть он применит испытанный способ, рассказанный в следующей новелле, и ему захочется сказать вместе со мною: лучше бы богу и природе было угодно, чтобы мы рождались из желудей или же происходили из воды, смешанной с грязью, как рождаются лягушки во время летних дождей и испарений, чем рождаться от столь подлого, гнилого и несовершенного пола.
Ныне же, оставя их на попечение их злой судьбы, я с великим удовольствием продолжу свое повествование.