Новелла двадцатая
Почтенному Джоан-Франческо Караччоло[171]Джоан-Франческо Караччоло (1437— ок. 1505) — неаполитанский придворный и поэт-петраркист, автор единственного сборника стихов, изданного посмертно в Неаполе в 1506 г.
Джакомо Пинто любит одну вдову. Мессер Анджело обещает, что при помощи чернокнижия даст ему возможность овладеть ею. Он ведет его в одно место, уверяя, что там будет говорить с ним сам дьявол; тот верит этому, бросает дьяволу несколько животных и в страхе убегает. Случай разглашается; Джакомо поступает на военную службу и там образумливается и обогащается.
Посвящение
Зная всю глубину твоего ума, доблестнейший Джоан-Франческо, я совершенно убежден, что ты легко сможешь понять, сколь трудно познать могущество великого господина Амура и как часто под его влиянием безумцы становятся мудрыми, а рассудительные безрассудными, отважные трусами, а робкие смелыми; кроме того, почти как вершитель всеобщих судеб, он низводит богатых до крайней нищеты, а бедным иногда возвращает благоприобретенное когда-то достояние. А поскольку я полагаю, что нет нужды приводить тебе, следовавшему с юных лет за всемогущественным Амуром, новые подтверждения его власти и рассказывать, как часто многие проницательные и осторожные мужи и дамы, подогреваемые его горячим пламенем, собственными руками предавали себя суровой и жестокой смерти, то в настоящей новелле я покажу тебе лишь еще одно проявление его власти над одним нашим благородным горожанином, не слишком мудрым и не слишком смелым, который, будучи пронзен любовью, стал необыкновенно рассудительным и более отважным, чем это можно было бы требовать от обычного человеческого сердца, и вследствие этого, будучи крайне бедным, он сумел обогатиться с достойной похвал славой и доблестью и извлечь удачу из своих многочисленных горестей. Valete[172]Будьте здоровы (лат.)..
Повествование
Несколько лет уже прошло с тех пор, как в Салерно проживал один юноша благородного и древнего рода, по имени Джакомо Пинто. Хотя он и проживал в Седжо-ди-Портанова[173]Седжо-ди-Портанова — район Салерно., месте, считаемом нами обыкновенно академией здравого смысла в нашем городе, однако более подходящим для него местожительством была бы деревня Монте, обитатели которой, как говорят, того же происхождения, что и наши предки. Будучи скудно наделен имуществом и небогат разумом, но обладая некоторым душевным благородством, он влюбился в одну вдову, молодую и очень красивую женщину, доводившуюся свояченицей одному из наших стратиков. Не имея никакого опыта в любовных делах, он повел себя так искусно, что любой ребенок в Салерно заметил бы это, вследствие чего все мужчины и женщины с превеликим удовольствием болтали и острили на его счет. Но, пораженный неведомой ему раньше стрелой, он не обращал внимания на эти подтрунивания и тщетно тратил силы, страстно преследуя намеченную цель.
В числе жителей того же квартала был один человек, которого дурачества Джакомо беспрерывно увеселяли. Звали этого синьора Лоизи Пагано; был он человеком большого ума, приятный, хорошо воспитанный, и только ему одному доверялся Джакомо, беседуя с ним о своей безудержной страсти. С каждым часом все более убеждаясь в том, что мозги синьора Пинто не совсем в порядке, Лоизи решил подшутить над влюбленным и одновременно проучить некого нового Гонеллу[174]Гонелла — знаменитый шут первой половины XV в., подвизавшийся при дворе Феррарских герцогов из рода д’Эсте., тоже салернитанца, по имени мессер Анджело, никем еще не наказанного, несмотря на бесчисленные его проделки, который то под видом врача, то под видом купца (хотя был он на самом деле всего лишь кузнецом) бродил по всей Италии и часто возвращался домой с плотно набитым кошельком. И однажды, когда Джакомо толковал с Лоизи по обыкновению о своих чувствах, последний сказал:
— Милый Джакомо, видно, что ты не очень-то желаешь избавиться от своих страданий, если не прибегаешь к средству, которым легко мог бы воспользоваться. Знай, что мессер Анджело — самый великий чернокнижник, какого только можно сыскать на земле, и я могу подтвердить это, так как он помог мне одержать победу в различных любовных приключениях; а ведь со стороны своей матери он приходится тебе родственником. Почему бы тебе не пойти к нему и, подольстившись, не попросить, чтобы он помог своим искусством в твоем деле? Несомненно, что, если он только захочет, ты будешь вполне удовлетворен; а если бы случилось, что мессер Анджело вздумает занести тебя в список других, уже обманутых им, то дай волю рукам, чтобы в случае, если ему придет еще раз охота надуть благородного дворянина, ему пришлось бы вспомнить о тебе.
Услышав это, Джакомо, которому показалось, что он уже добился полного исполнения своих желаний, очень обрадовался и, горячо поблагодарив друга, обещал поступить так, как ему было сказано. Лоизи, с трудом отделавшись от него, быстро направился к мессеру Анджело и рассказал ему о шутке, которую он затеял с целью вволю позабавиться. Мессер Анджело, не подозревая ничего о намерениях Лоизи, в одинаковой мере желавшего и того, чтобы мессер Анджело был хорошенько избит, и того, чтобы Джакомо оказался в дураках, крайне обрадовался, что ему дают в руки зверя для новой травли. И прежде чем разойтись, они условились о том, что каждому из них надлежит делать. Вскоре затем Джакомо призвал к себе мессера Анджело и, почти плача, втайне поведал ему о своей всему миру уже известной страсти, а затем прибавил:
— Свояк, нужда рождает друзей. Недавно узнал я о том, что ты великий чернокнижник, и я не сомневаюсь, что с помощью твоей науки ты, если только того пожелаешь, избавишь меня от моих мучений. Так вот, во имя бога, прошу тебя, соблаговоли оказать мне содействие в моей нужде, дабы я мог сказать, что ты не только помог мне овладеть дамой, но вместе с нею подарил мне и жизнь.
Мессер Анджело с любезной улыбкой ответил, что со своей стороны вполне готов к услугам, а затем, поговорив немного об этом предмете, наконец сказал:
— Милый Джакомо, я не знаю, насколько могу на тебя положиться, так как для этого дела необходимо обладать величайшим мужеством.
Джакомо сказал:
— За этим дело не станет. Знай, что я готов отправиться в самый ад: такую отвагу вселил в меня Амур!
Тот ему ответил:
— Дело обстоит еще хуже, так как придется вести разговор лицом к лицу со злейшим дьяволом, именуемым Барабасом[175]Барабас — Варавва, один из разбойников, которого привели к Понтию Пилату вместе с Иисусом Христом; он был отпущен на свободу (Ев. от Матф., 27:16–26; Ев. от Марка, 15:7–15; Ев. от Луки, 23:18–25)., которого одного я могу подчинить своей власти.
Джакомо сказал:
— Я готов говорить с самим сатаной, который сильнее его, если такова будет твоя воля или если нужда того потребует.
— Да поможет тебе бог, — ответил чернокнижник. — Но как раздобудем мы вещи, необходимые нам для этого? Так, например, нам нужна шпага, которой был убит человек.
Джакомо немедленно ответил:
— У меня есть такая шпага. Она принадлежала моему брату, который убил ею более десяти человек.
Тогда Анджело сказал:
— Итак, у нас есть то, что, по-моему, труднее всего было бы раздобыть; остальное мы достанем без труда; тем не менее позаботься теперь же, чтобы у нас был наготове, когда я того потребую, большой черный баран и четыре жирных каплуна. Мы дождемся, когда луна будет на ущербе, — и тогда уж предоставь дело мне: я устрою так, что добыча попадет прямо в твои когти и эта женщина станет твоей женой или любовницей, как ты того пожелаешь.
Джакомо, крайне обрадованный этим предложением, сказал, что приготовит все к назначенному сроку; а мессер Анджело, уйдя от него, зашел к Лоизи и рассказал ему, о чем они сговорились с Джакомо. И чтобы не произошло между ними какого-нибудь недоразумения, они не раз еще сходились вместе, прежде чем наконец приступить к исполнению столь забавно окончившейся проделки. По прошествии нескольких дней, в течение которых Джакомо не переставал приставать к мессеру Анджело с просьбами о помощи, тот сказал ему:
— Я-то, свояк, уже давно готов; но раздобыл ли ты то, о чем я тебе говорил?
— Да, конечно, — ответил тот, — и судьба была ко мне в этом весьма благосклонна, так как у моей свояченицы нашлись превосходнейшие в мире каплуны, и я приказал принести ко мне четырех самых лучших; а кроме этого мне случайно достался баран величиной с быка, необыкновенно черный и с четырьмя рогами — прямо страшно на него смотреть.
Мессер Анджело в полном восторге ответил ему:
— Свояк, с некоторых пор ты кажешься мне совсем другим человеком: видно, любовь обострила твой ум настолько, что ты мог бы научить рака таблице умножения! Кто бы другой разыскал все это в столь короткий срок? Теперь будь готов: в эту же ночь я приду за тобой.
И, выйдя от него, он уговорился с Лоизи, чтобы тот, когда, по его мнению, наступит надлежащее время, поджидал его в условленном месте. С наступлением же ночи он направился к Джакомо и сказал ему:
— Не пойти ли нам? Уже пора.
Тот ответил:
— Я готов, мессер.
Тогда мессер Анджело взял отмеченную убийством шпагу, взвалил на спину Джакомо барана, дал ему в руки по паре каплунов, и они отправились в одно место, где находились разрушенные хижины, в одной из которых спрятался с несколькими людьми Лоизи, пожелавший поделиться с ними своей веселой забавой. Прибыв туда, мессер Анджело сказал, обратясь к Джакомо:
— Знай, свояк, что мы пришли в такое место, откуда не можем уйти обратно, не подвергаясь большой опасности; однако мужайся; и я не премину тебе сказать: что бы ты ни увидел и ни услышал и сколь бы ни было это устрашающим, не произноси имени божьего или имени богоматери и не осеняй себя крестным знамением, не то мы будем ввергнуты в пасть Люцифера[176]Люцифер — глава восставших ангелов, Сатана, падший ангел в христианской мифологии.. Если же ты, как бывает в таких случаях, почувствуешь робость, то поручи себя той поклаже, которая была на осле, шествовавшем в Египет[177]Имеется в виду бегство в Египет Иосифа и Марии с новорожденным Христом (Ев. от Матф., 2. 13–15)., так как на нем сидели святая матерь с сыном, и таким образом мы надуем проклятого богом беса.
Джакомо сказал, что непременно так и сделает.
— Итак, начнем, — сказал чародей. — Повторяй за мной мои слова. Когда же мы окончим наши заклинания и Барабас закричит: «Подай мне хвостатых!», сейчас же бросай ему каплунов; и так же поступи с бараном, когда он потребует рогатого.
Джакомо опять подтвердил, что непременно так и сделает. После этих наставлений мессер Анджело обнажил шпагу и провел ею большой круг на земле, а внутри его начертил какие-то письмена; затем с помощью принесенного с собой огня и склянок со зловонным веществом он произвел ужасный смрад и, словно пробормотав какие-то заклинания, сопровождаемые странными движениями головой, губами, руками и ногами, сказал наконец Джакомо:
— Ступи левой ногой в круг и скажи мне, хочешь ли ты увидеть его перед собой во всем его ужасном безобразии или предпочитаешь услышать, как он будет говорить с тобой из этой хижины, находящейся напротив?
Несчастный молодой человек, которого любовь и глупость заставили храбро прийти сюда, видя, что уже начало этой игры так ужасно, оробел и ответил чернокнижнику, что на первых порах готов удовольствоваться одним голосом дьявола. Он ступил все же одной ногой в круг и, весь дрожа, позабыл об иерусалимской ослице, но зато не оставил ни одного святого на небесах, к которому бы не обратился с мольбой о помощи. Видя, что Джакомо словно перенесся в иной мир, чародей сказал ему:
— Призови трижды Барабаса.
Джакомо, оробев еще больше, призвал Барабаса в первый раз. Тогда Лоизи, нарядившись дьяволом, с помощью аркебузы[178]Аркебуза — одна из самых старых разновидностей фитильного ружья, употреблявшаяся в Европе в XIV–XVI в. произвел такой гром и молнию, что от них поистине задрожало бы всякое человеческое сердце. О том, как захотелось Джакомо в эту минуту быть дома, и говорить не приходится. Однако, побуждаемый чародеем, он призвал Барабаса вторично, и дьявол произвел еще более сильный гром, испугав беднягу сильнее прежнего. Чародей, видя, что скотинка стоит ни жива ни мертва, не переставал ее ободрять, приговаривая:
— Не бойся, свояк, мы его так связали, что он не сможет причинить нам зла. Ну же, призови его в третий раз.
Джакомо, неохотно ему подчиняясь, призвал беса в третий раз, но так тихо, что его еле можно было расслышать.
Тогда Лоизи, метнув третью молнию, закричал так ужасно, что Джакомо едва не свалился замертво на месте. Чародей сказал ему:
— Будь спокоен и не бойся: ведь он — наш пленник. Но все же помни, что необходимо произнести заклинание: повторяй за мной громко то, что я буду говорить шепотом.
И, сочинив свое заклинание, он стал побуждать Джакомо произнести его. Повинуясь чародею, Джакомо хотел было открыть рот, но у него только зубы застучали и так сильно затряслись колени, что он с трудом устоял на ногах. Мессер Анджело, испугавшись, не без причины, за жизнь Джакомо и решив, что на этот раз с него будет довольно, сам начал заклинать Барабаса.
Лоизи вместе с товарищами, давясь от смеха и видя, что разработанный ими план может остаться невыполненным, тоже не захотел оказаться в дураках и закричал:
— Подай мне хвостатых и рогатого!
Тогда чародей сказал Джакомо:
— Бросай ему все и беги, не оборачиваясь, если хочешь остаться живым.
Джакомо, которому казалось, что он и взаправду находится в аду, крайне этому обрадовался. Бросив каплунов и барана в хижину, он пустился наутек, да так, что его не догнали бы варварийские скакуны[179]Варварийский в данном случае арабский., побеждающие всех других на состязаниях. После того как он вернулся домой, вскоре пришел и чародей, который спросил его:
— Ну, что скажешь, свояк, о моем колдовстве? Будь уверен, в следующий раз мы добьемся своего.
Джакомо ответил:
— Пусть идет туда мой злейший враг; я же не вернусь в это место, хотя бы мне обещали за это царство. А ты, свояк, постарайся уж как-нибудь иначе устроить мое дело, и я век буду тебе благодарен.
Чародей сказал:
— Пусть будет так, во имя божье; а я уж постараюсь для твоей любви так, что ты получишь полное удовлетворение.
И после многих других лживых речей он пошел к себе домой.
Тем временем Лоизи, забрав священных жертвенных животных, распростился с друзьями и пошел спать; когда же настало утро, он велел приготовить из доставшихся ему припасов с прибавлением всякой другой снеди отличный обед для Джакомо и других лиц, посвященных в это дело. Все это было быстро исполнено; и во время обеда никто не мог удержаться от смеха; вдобавок многие начали еще призывать Барабаса и столько острили по этому поводу, что Джакомо наконец понял, что его сотрапезники потешаются над ним. Заметив это, Лоизи решил, что уже пора привести в исполнение то, что он уже с самого начала задумал, а именно устроить так, чтобы обманщик понес за старые грехи наказание от своей новой жертвы. И когда обед уже подходил к концу, он подозвал к себе Джакомо и в присутствии многих из своих приятелей дружески рассказал ему о том, как мессер Анджело надул его. Вспомнив о своем первом разговоре с Лоизи, Джакомо вполне в этом уверился. Он в ярости выбежал от Лоизи и кинулся разыскивать мнимого чернокнижника; не говоря мессеру Анджело ни слова, он схватил его за волосы, бросил на пол и с такой силой стал колотить его руками и ногами, что приходилось только дивиться, как тот остался жив. Все больше распаляясь, он схватил камень, и если бы не присутствующие, которым с большим трудом удалось, к общему удовлетворению остальных, вырвать мессера Анджело из рук Джакомо, то этот обман чародея оказался бы его последней проделкой. Когда Джакомо пришел в себя после овладевшего им неистовства, то при всей своей глупости он понял, в какое попал положение, и его охватил такой стыд, что у него не хватило духу выйти из дома. В конце концов он решил совсем покинуть город. Продав небольшое имение — а больше у него ничего и не было — и купив на вырученные деньги лошадей и оружие, Джакомо отправился за пределы королевства — туда, где велась война. Там помогла ему Фортуна, а кроме того, и собственная его храбрость, так что он вскоре стал богатым и славным воином, на диво смышленым. А так как виновниками всего этого были Амур и мессер Анджело, из которых второй уже получил от Джакомо должное вознаграждение, то, по-видимому, остается лишь повторить нашу мысль теми же словами, что были уже сказаны в самом начале: дивной, непостижимой, чудодейственной следует назвать власть бога, носящего колчан[180]То есть Амура, согласно античным легендам.; и сколь счастливы те, на кого он и Фортуна взирают ласково!
Мазуччо
Много раз и от очень многих слышал я, что когда кого-нибудь подводит разум и он становится из-за этого жертвой обмана, то он, дабы отомстить одновременно и за сам обман, и обманщику, начинает обычно без всякого разумения применять силу, чтобы получше навредить товарищу; и хотя обманутый остается все-таки осыпанным насмешками, я убежден, что сам обманщик испытывает из-за причиненного ему вреда еще большую досаду. А то, что это именно так, показала часть предыдущей новеллы, потому что мессер Анджело, зная о не очень-то большом уме пламенного любовника, ухитрился столь мастерски его обмануть; когда же тот обнаружил обман, то, не имея достаточной сообразительности, дабы отомстить с помощью подобного же или еще большего надувательства, пытается дать волю рукам, как он уже это делал, причем таким образом, что, если бы помощь запоздала, он бы и впрямь отправил Джакомо составить компанию Барабасу. А поскольку о делах и возможностях Амура, и о некоторых забавных и редкостных шутках, и о других необычных и странных событиях было уже достаточно сказано во второй части нашей новеллы, я полагаю должным направить мое перо на другое; и когда я мучительно размышлял, на какую цель должен я направить мое оружие, мне пришло на память, что, когда я начал писать против притворщиков-монахов, мне сильно досаждали злословием и проклятиями некоторые дамы, знатоки законов и отменные умницы; и хотя я дал достаточный отпор этим скотинам, однако, поскольку я обещал им, я должен, прежде чем окончательно завершу мое сочинение, поговорить об их ущербном и в высшей степени несовершенном поле со всеми присущими ему низостью, предательством и злобой, что находим мы у большей части женщин. Но когда же я возжелал хоть как-то уклониться от этого долга, передо мной предстало столько самых неслыханных злодеяний и поступков, скорее дьявольских, чем человеческих, совершенных бесчисленным множеством злых женщин, что все это почти увлекло меня в сторону от моего основного замысла; однако, понуждаемый разумом более, чем удерживаемый от скучного и занудливого повествования, я начинаю описывать, хотя и с некоторым сожалением, некоторые их природные недостатки.