Новелла седьмая

Великолепному и благородному Марино Караччоло

Монах-партенопеец влюбляется в Маркезу; он прикидывается приверженцем короля, чтобы снискать расположение двора, и под вымышленным предлогом завладевает ключом от ворот монастыря; его товарищ приводит Маркезу к нему в келью, и монах дает ей деньги; Маркеза обо всем рассказывает своему любовнику; монах разоблачен, схвачен и приговорен к пожизненному заточению.

Посвящение

Так много было причин, и столь справедливых, по которым я нахожусь в большой и непривычной скорби и постоянной тоске, что ты не должен удивляться, великолепный мой Марино, что я до сей поры хранил молчание и ничего не написал тебе. И если ты поразмыслишь, то в конце концов увидишь, что враждебные удары моей безрадостной судьбы все-таки не смогли воспрепятствовать тому, чтобы моя большая любовь к тебе вновь возобладала в моем сердце и мой смятенный ум и расслабленная рука были подвигнуты на написание тебе настоящей новеллы и на подробный рассказ об одном интересном случае, и не только для того, чтобы хоть немного удовлетворить твое благородное желание, но и для того, чтобы навсегда предостеречь тебя, да и всякого, кто ее прочтет в будущем, о том, как мы должны постоянно опасаться засады злых лицемеров и притворщиков монахов, потому что под обманчивым покровом своего одеяния они не убегают, подобно диким и хищным зверям, в свои привычные леса, прячась там от лая собак и шума охотников, но, как прирученные и ставшие домашними волки, когда на них прикрикнут, прячутся в глубине наших же собственных комнат, прикрываясь щитом врожденной дерзкой наглости, и овладевают нашей честью, плотью и костями вместе со всем нашим достоянием. И пусть этот рассказ помимо прочего убедит тебя в этом. Vale.

Повествование

Громкая молва, распространившаяся уже по всему свету, может послужить потомкам непреложным свидетельством о мирном царствовании победами прославленного короля дона Фернандо, который, по смерти высокого и славного государя и короля дона Альфонса Арагонского[89]Этот король скончался, как уже говорилось, в 1458 г., в качестве его наследника и единородного и любимого сына стал властителем нашего Сицилийского королевства; получив в скором времени утверждение от папы, он был затем, как подобает достойнейшему королю, помазан и венчан на царство. Итак, приняв обычную присягу от своих баронов и народа, он вступил в мирное владение всем королевством. Но, как пожелала того завистливая и злая судьба, непостоянная и не прельщающаяся ни тишиной, ни спокойствием, не истек еще второй год его мирной державы, как пламя гибельной и смертоносной войны разгорелось в королевстве[90]Речь идет о мятеже неаполитанских баронов против короля Фернандо, поднятом в 1460 г. что заставило короля бежать из города и какое-то время скрываться в Калабрии Мятежников поддержали князь Тарантский и герцог Сесский.. Среди всех этих государственных переворотов и переменных удач такие испытания и притеснения терпел великолепный и славный Неаполь, вернейший из всех итальянских городов, что постоянно можно было видеть неприятеля, доходившего в своих грабежах и набегах до самых его непобедимых ворот.

По этой причине и по многим другим, рассказывать о которых нет необходимости, город этот, почти лишился населения; монахи, которых было здесь великое множество, не представляли исключения. Не находя себе обычного обильного пропитания в городе, большая часть этих подвижников, отрекшихся из любви ко Христу от голода, холода и труда и враждующих с нуждою, разбежалась из всех орденов куда каждому показалось лучше и где с большим удобством можно было бездельничать. Тем не менее некоторые остались; и среди других остался один святой монах-неаполитанец, величайший праведник, превосходнейший исповедник и не менее опытный исследователь красот и дарований женских, нежели пороков и отступлений от веры. Хотя я знаю его имя и орден, к которому он ложно себя причислял, однако умолчу о том по уважительной причине и буду называть его просто Партенопейцем. Он не пожелал, подобно другим, оставить город, но предпочел пребывание в нем, дабы иметь более широкое поле для своих дотоле еще не раскрытых гнусностей. Итак, из пастыря он превратился в волка, но сохранил вид кроткого агнца, и всякий, кто не был знаком с ним ближе, видя его босым, плохо одетым и с набожно склоненной головой, мог подумать, что пред ним второй святой Илларион[91]Илларион (291–372) — католический святой; он был учеником святою Лигония, убежденным аскетом и распространителем монашества в Палестине.. Такой внешностью добился он известности и внушил удивительное к себе почтение. И не только разных частных лиц, но даже синьору королеву[92]Жена короля Фернандо Изабелла ди Кьярамонте. удалось ему ввести в обман — отчасти тем, что он прикидывался неукротимым арагонцем, отчасти многими другими ложными измышлениями, вследствие чего ни один тайный совет не обходился без него. Продолжая в том же подлом роде и не будучи себе врагом, он прикарманил не одну сотню флоринов.

Раз в сопровождении другого монаха — венгерца, не менее гнусного плута, проходил он по Шильятскому склону[93]Шильятский склон — район Неаполя; назван так по фамилии Шильяти, старинного дворянского рода из Салерно; принадлежащие им дома находились на этом склоне.; здесь приметил он одну молоденькую сицильянку поразительной красоты, которая жила против воли в доме разврата. Преподобный отец, хоть он и возвращался с набегов, доставивших ему такую добычу, что он мог бы дружески поделиться ею с товарищем, заметил, однако, и рассмотрел удивительные прелести девушки, продававшиеся по столь ничтожной цене, и не только воспылал к ней страстью, но и пожелал купить зараз весь этот товар; и, приблизившись с набожным видом, он сказал ей:

— Дочь моя, приходи непременно завтра в нашу церковь ради спасения души и для твоего собственного удовлетворения.

Девушка тотчас ответила ему, что охотно придет. Плененный и охваченный любовным пылом, монах вернулся домой и, открыв верному своему другу-венгерцу свою страсть и изложив ему свои желания, стал нетерпеливо ждать следующего утра, чтобы осуществить задуманное. Настало утро, и едва монах взошел на кафедру и начал свою проповедь, как уже заметил, что девушка явилась. И она была так мило одета, что пламя его столь недавно плененного и связанного сердца в тысячу раз еще усилилось.

Когда проповедь кончилась и вокруг него образовалась толпа мужчин и женщин, искавших совета или добивавшихся милости, монах, направивший свои мысли на иное, ответил всем:

— Дети мои, разве вы не слышали слов Христа в сегодняшнем Евангелии, что больше ликования и радости будет в небесных сонмах об обращении одной заблудшей души, чем о девяноста девяти безгрешных и не нуждающихся в покаянии? Вот почему я хочу попытаться заронить хоть искру духовной любви в холодное сердце этой бедной девушки.

И, взяв ее за руку, он отвел ее в исповедальню, где, накрывшись плащом, принялся с добротой расспрашивать о причинах, заставляющих ее служить толпе и быть рабой живодеров, торгующих человеческим телом.

Хотя девушка, видавшая виды, знала толк в людях, все же она не разгадала злостных замыслов его лукавого сердца; и потому она со слезами вкратце рассказала ему о своих несчастиях, на что монах ответил:

— Дочь моя, пусть тот, кому одному открыты все тайны, будет мне свидетелем, с каким великим огорчением выслушал я о твоих невзгодах и как мне тяжело видеть, что ты находишься в таком ужасном положении; и если ты расположена бросить эту жизнь ради честного супружества, то я предлагаю тебе все мои средства, которые не так уж малы, чтобы ты могла жить с полным удобством, и, кроме того, я хочу, чтобы ты теперь же вступила в полное владение душой моей и телом только бы мне увидеть, что ты покинула мрачную темницу, в которой, по твоим собственным словам, ты пребываешь против воли И я уверяю тебя, что твоим милым и прекрасным лицом и твоими более небесными, чем земными прелестями ты меня пленила так что я теперь принадлежу тебе больше, чем самому себе… и совсем стал твоим. Итак, умоляю тебя, жизнь и радость моя, сжалься надо мной и над самой собой и переселись в дом одной благочестивой и преданной нам вдовы, у которой ты сможешь жить, не давая повода к злым толкам и соблазну; там ты будешь иметь от меня все, что может усладить твою душу, до тех пор, пока Творец пошлет нам какого-нибудь доброго и порядочною юношу, которому мы отдадим тебя в жены, как этого желает мое сердце.

Одержимый похотью, священник в страстном порыве выдал себя девушке, мысли которой до сих пор были далеки от таких предметов; будучи неглупой, она убедилась в правде того, что раньше считала вымыслом, а именно что что адское воинство бездельников захватило себе в добычу большую часть христианского мира. Зная цену своему товару и видя, что священник упорно хочет купить его, она решила не только не продешевить, но даже заставить священника переплатить и потому ответила ему так:

— Отец мой, благодарю вас за великую вашу доброту ко мне, но, по правде говоря, я так связана с одним человеком, что не могу сама распорядиться своей судьбой; это изящный и богатый юноша, пользующийся общей любовью в нашем городе, и я уверена, что, потеряв меня, он отдаст тысячу жизней, чтобы только снова овладеть мной, а затем, ради своей чести, изуродует мне лицо; тем не менее время может многое уладить, а теперь подумайте, могу ли я услужить вам, которая так же сильно хочет принадлежать вам, как и вы мне.

Видя, что дело принимает для него хороший оборот и что желания его близки к осуществлению, монах, не думая ни о чем, ответил девушке, имя которой было Маркеза:

— Ты говоришь разумно, дочь моя, да благословит тебя бог!

Но где мы можем свидеться без помехи, принимая во внимание, что и мне тоже следует остерегаться твоего любовника?

На это она ответила:

— Бояться его незачем: он привык соблюдать тайну, так как это приносит ему выгоду, и не приходится опасаться, чтобы он сам, как говорится, стал калечить себе мотыгой ноги; постарайтесь лишь удовлетворить его, а заботы оставьте на мою долю.

Монах сказал ей:

— Если ты так порешила, то и мне это по вкусу; остается сделать вот что: я пошлю к тебе товарища, снабдив его своей рясой, и ты, переодевшись монахом, придешь с ним ко мне; я же постараюсь устроиться так, чтобы ничто не помешало нашему свиданию.

Девушка охотно изъявила свое согласие. Томимый желанием, монах попросил у нее в залог поцелуй; и Маркеза, которой железная решетка исповедальни мешала подставить для поцелуя свой нежный ротик, с самой милой ужимкой просунула свой змеиный язычок, сделав это с намерением еще сильнее разжечь страсть монаха. А после этого сладостного прощания она вернулась домой и, найдя своего любовника, обратилась к нему со следующими словами:

— Милый мой Гриффоне, уходя сегодня утром, я думала, что буду сама поймана, но если ты не будешь глуп, то я поймаю за хвост огромную птицу, и с таким густым пухом, что общипывать его мы будем не один месяц.

И она с самого начала, подробно и по порядку, рассказала ему все до конца. Гриффоне, обрадованный свыше меры, стал ждать с нетерпением, когда наконец венгерское суденышко возьмет на буксир сицилийскую лодку.

Братец волк, тоже крайне обрадованный, решил как можно скорее осуществить свой замысел, и, чтобы другие монахи как-нибудь не помешали, он немедленно отправился к королеве и обратился к ней со следующими словами:

— Ваше священное величество, я хорошо знаю, что людям, подобным мне, не подобает вмешиваться в дела государств человеческих; но, будучи христианином, я, конечно, принужден сообразоваться с волей господина нашего папы, наместника Христова на земле и святейшего пастыря матери нашей церкви; тем не менее я надеюсь, что поступаю хорошо, будучи приверженцем моего государя и вашим, и полагаю, что я должен быть готов, если понадобится, претерпеть за это жесточайшие мучения так, как если бы я страдал за нашу истинную веру. И вот я вынужден сказать, госпожа моя (не в осуждение другим: да не допустит этого бог!), что большинство наших монахов не придерживается столь же справедливых и благоразумных взглядов и мало чего стоят, вследствие чего какой-нибудь пустяк может стать для них величайшим соблазном. А потому, зная, как сильно приходится мне их остерегаться, я принужден как-нибудь себя обезопасить от них; дело в том, что ко мне ночью приходят преданные мне люди из числа ваших приверженцев: кто с целью сообщить о каких-нибудь подозрительных делах, творящихся в городе, кто — желая указать на тайный способ, каким можно было бы добыть денег для нашего государя и короля, кто, наконец, по какому-нибудь иному из тысячи возможных поводов. А для того чтобы не быть узнанными, один приходит переодевшись монахом, другой — иначе, третий — как-нибудь еще; но наши привратники столь ревностны, что хотят разглядеть всякого приходящего и узнать в подробностях, что привело его к нам; и вследствие этого посетители скорее решаются уйти обратно, чем довериться неизвестному им лицу. Сколько пользы или вреда такое дело могло бы при случае принести государству и господину нашему королю, о том вашему величеству судить нетрудно; а потому мне показалось необходимым обратиться к вам с покорнейшей просьбой: во избежание явно могущей грозить опасности прикажите нашему прелату, чтобы он предоставил мне для государственных надобностей ключ от монастыря и внушил всей братии, чтобы никто не смел соваться и любопытствовать о лицах, приходящих для переговоров со мною, будь то днем или ночью; а кроме того, пусть он отведет мне отдаленную от всех других комнату, где я мог бы тайно в любое время принимать наших сторонников, не причиняя им неудобств.

Королева, питавшая к монаху полное и непоколебимое доверие, выслушав его искусную и на неоспоримых доводах построенную речь, сначала очень его поблагодарила, а затем, призвав одного из самых приближенных своих придворных, послала его немедленно к настоятелю монастыря с приказанием незамедлительно и без каких-либо ограничений исполнить желание брата Партенопейца. Все было тотчас же исполнено; монах получил ключ и немедленно по-княжески обставил свою комнату. Когда же наступила ночь, он послал венгерца привести Маркезу, переряженную монахом. Ждать ему пришлось недолго: в скором времени он увидел искусного охотника, без собак приведшего добычу. Выйдя им навстречу, он страстно поцеловал девушку, заключил ее в свои объятия и, расточая тысячи нежнейших слов, отвел в свою комнату; там, после приличного ужина отпустив монаха-венгерца, ко взаимному удовольствию легли они в постель; и чтобы Маркеза почувствовала, что и монахи умеют заставлять плясать других под звуки кастаньет, то, раньше чем позвонили к заутрени, он уже раз девять, а то и больше заставил нежно пропеть своего взъерепенившегося петуха.

Венгерец, ночевавший рядом, слышал их возню, и так как Медуза не превратила его в камень[94]Имеется в виду греческий миф о чудовище Медузе Горгоне, один взгляд которой способен был превратить человека в камень. Описан у Гомера и Гесиода., то, как бывает с живыми людьми, он испытал восстание плоти. Никогда еще не был он так страстно воспламенен, и ему пришлось поступить так, как делают поварята, которые, не в силах противиться вкусному запаху господского жаркого, но боясь отрезать хотя бы кусочек, вдыхают пары и закусывают их сухим хлебом. Как это делается, всякий о том может догадаться без особых пояснений.

Когда же рассвело, преподобный монах собрался отпустить девушку домой и, желая, чтобы она, уходя, осталась им довольна, подарил ей роскошнейшие драгоценности; открыв свой ларец, доверху набитый деньгами, он, улыбаясь, сказал ей:

— Душа моя, мы не имеем обыкновения прикасаться к деньгам, а потому возьми сама, сколько пожелаешь.

Не дожидаясь вторичного приглашения, девушка протянула нежную ручку и взяла столько, сколько могла захватить; затем, забрав свои пожитки, она, прижавшись к монаху, нежно его поцеловала и вернулась домой в сопровождении брата-венгерца; бросив деньги на колени своему Гриффоне, она рассказала ему, как было дело, и прибавила, что окончательно завлекла монаха и в кратчайший срок надеется обглодать его до самых косточек. Весьма обрадованные, они порешили забрать все, что еще осталось, а потому начатые прогулки стали частенько повторяться. Все участники были довольны этой игрой, хотя и по разным причинам; любовь же монаха с каждым днем увеличивалась, а подарки и издержки не уменьшались; однако содержимое до краев полного ларца сильно убыло за это время, и не только Маркеза, весьма опытная в таких делах, но и слепой без труда узрел бы дно шкатулки. По этой причине девушка, прибегая к разным отговоркам, стала отказывать монаху в своих посещениях.

Брат Партенопеец, находившийся во власти своего необузданного желания, заметил, хотя и поздно, что Маркеза была влюблена не в него, а в его подарки, и стал раскидывать умом, как бы ему пополнить свой ларец. С помощью своего товарища-венгерца он нашел в монастырской церкви большое количество денег, спрятанных там одним изгнанным горожанином; он взял себе около пятисот флоринов, объявив об остальных при дворе, и вернулся к прерванному было занятию. Он стал до того беззастенчив, что вдвоем со своим венгерцем не только ночью, но иногда и днем отправлялись они в бесславный дом Маркезы, вследствие чего молва о позорном их поведении разнеслась в народе и стала притчей во языцех. Наконец чрез посредство одного благородного юноши, должно быть, влюбленного в Маркезу, узнал об этом и сам прелат; он не пожелал допустить, чтобы подобное исчадие ада пятнало своим присутствием их непорочный орден, и, прослышав однажды вечером о том, что Партенопеец, на этот раз без венгерца, отправился тешиться к своей Маркезе, он в сопровождении монахов и дворян, чтивших его орден, последовал за беспечным монахом к дому его возлюбленной; там они их накрыли, и брат Партенопеец, найденный голым в постели Маркезы, не только поплатился тем, что был жестоко избит, но и подвергся пожизненному заточению, в котором и окончил свои дни.

Мазуччо

Если бы суровое и заслуженное наказание, которому был подвергнут наш монах-партенопеец, стало бы поводом, чтобы отвратить других от предосудительных пороков и постоянных злодеяний, это было бы не просто похвально, но и достойно запечатлеться в памяти всех добродетельных людей. Но поскольку из этого следует прямо противоположное, то мне кажется, что и теперь все эти грешники продолжают мирно жить со своей порочностью. Поэтому можно действительно решить, что это извращенное племя обладает природой волков, у которых если случится, что кто-нибудь из волчьей стаи ранен так, что не может следовать за другими, то все набрасываются на него и яростно раздирают его на части, как если бы он был их врагом. Подобным же образом поступают и эти благородные люди, и когда с кем-нибудь из них случается явный скандал, да такой, что они не могут прикрыть его одеяниями своей лжи, непрерывные жестокие удары, бесконечные преследования и даже пожизненное заключение не кажутся им достаточными, чтобы наказать провинившегося. И так поступают они по двум очевиднейшим причинам: во-первых, в качестве примера и устрашения для других, дабы те своей неосторожностью не обнаруживали все эти проделки перед лицом общественного мнения и народной молвы, во-вторых, чтобы преследователи имели больший авторитет и доверие у мирян.

А что это верно, подтверждается вот чем: на этих днях разговаривал я на эту тему с некоторыми из них, и один из тех, с кем я беседовал, обладающий немалым авторитетом и хорошей репутацией, к тому же хорошо мне знакомый, сказал мне такие слова:

— Мой Мазуччо, если бы из-за корабля, терпящего кораблекрушение по пути в Александрию, другие корабли прервали бы свое плавание, то мы никогда не отведали бы даже перечного зернышка; в самом деле, виселица создана для неудачников.

Из этих слов можно заключить, что они считают, будто им разрешено любое, самое страшное преступление, что уже вошло у них в обычай, и они совершают его без малейшего угрызения совести или стыда; и ни страх божий, ни боязнь позорной смерти не могут остановить их, когда они начинают поступать столь неразумно. А в качестве доподлинного подтверждения всего вышесказанного я расскажу в следующей новелле, что говорил ученикам один знаменитый проповедник и большой знаток Священного писания, — похотливый солдат едва ли мог бы сказать больше.