Новелла шестая

Светлейшему Роберто дель Сансеверино, князю Салернскому и адмиралу нашего королевства[76]Роберто дель Сансеверино (ум. 1474) — патрон Мазуччо; при Роберто писатель состоял в должности секретаря с конца 50-х гг.

Две монахини тешатся ночью с приором и священником; епископ узнает об этом, устраивает засаду и приказывает схватить приора, когда тот выходит из монастыря; священник остается в монастыре, а его любовница, узнав, что епископ собирается туда войти, обманывает настоятельницу и, заставив ее покинуть постель, прячет там священника; епископ находит его, монахиня оправдана от обвинения, настоятельница опозорена, а приор и священник платятся деньгами.

Посвящение

Поскольку, светлейшим князь, ни в одной из моих новелл я до сих пор совсем не говорил о большой хитрости и тончайших решениях, мгновенно принимаемых большинством монахинь, мне показалось полезным и необходимым написать для тебя, моего единственного господина, нечто новое и дать тебе некоторое представление об их обычаях и манерах; дабы если ты когда-либо и слышал о некоем их достойном поступке, то смог бы составить свое собственное мнение по их нынешним достоверным делам и ясно увидел бы, как с помощью уловок, изобретенных и усвоенных в монастырях, они куда как превзошли ущербную природу их пола, а иногда умением своим превосходят и осторожных мужчин, как об этом отчасти свидетельствует следующее повествование. Vale.

Повествование

В благородном и древнем городе твоем Марсико[77]Марсико — небольшой город в Южной Италии (в провинции Базиликата), которым Роберто владел до того, как стал князем Салернским., как это тебе, может быть, уже известно, есть монастырь, монахини которого славятся своей добродетелью. В прошлом году там было всего лишь десять молодых женщин, одаренных замечательной красотой, со старухой настоятельницей, женщиной доброй и святой жизни. Она не только не пропустила зря своей цветущей юности, но и стаду своему внушила, что не следует терять даром время и молодость, бесчисленными доводами убеждая их, что нет большей печали, как видеть, что бесцельно истратили мы время, и заметить это лишь тогда, когда каяться уже поздно и когда дело нельзя поправить. И если все монахини не причиняли ей больших хлопот и были вообще в высшей степени склонны к усвоению ее уроков, то все же две девушки самого благородного происхождения превосходили прочих своими поразительными способностями. Одну из них я назову Кьярой[78]Кьяра — «ясная» (во всех смыслах этого слова).; хотя это и не настоящее ее имя, оно очень ей подходит, так как, будучи умной и смышленой, она прекрасно умела разбираться в своих делах, а другую я окрещу и нареку Агнессой[79]Агнесса. — Такое имя обычно связывается с идеей невинности и простодушия..

Потому ли, что эти монахини были красивее остальных, или потому, что они были особенно податливы к наставлениям и приказаниям настоятельницы, но, только узнав, что епископ этого города запретил строжайшими предписаниями посещение их монастыря кому бы то ни было, они решили с этим не мириться, а еще с большим старанием и рвением, прибегая к самым необычным и разнообразным предлогам, стали прилагать всю изобретательность к удовлетворению своих похотливых влечений. И, упорствуя в своем намерении, они добились цели, так что в скором времени хорошо обработанная почва дала многочисленные плоды в виде хорошеньких монашков. И, заключив между собою тесную дружбу и прочный союз, они с такой ловкостью водили бритвой, что, можно сказать, не брили, а начисто снимали кожу. И так как такое поведение их не было большой тайной, а дошло до сведения многих, то и мессеру епископу стало о том известно. Последний отправился однажды в преподобную обитель с целью утвердить ее в благом поведении; но случилось, что сам он очутился во власти прелестей и красоты сестры Кьяры. Надавав много новых предписаний и советов, епископ возвратился домой другим, чем туда отправился. Он начал писать письма и сочинять сонеты и таким способом в скором времени открыл своей Кьяре, что погибает от любви к ней.

Кьяра, много дней протомив его ожиданием с целью сильнее разжечь его страсть, рассмотрев лицо епископа, убедилась, что оно было сделано плохим художником и, пожалуй, списано с кого-нибудь из предшественников Адама[80]Имеются в виду животные, которых бог создал в последний, шестой день творения, но раньше первого человека (см.: Бытие, 1: 24–25).; кроме того, она узнала, что скупость его не знает границ и что ее коготкам он не поддастся, а потому решила занести имя епископа в список людей, ею одураченных. Мессер епископ заметил это и, видя, что над его любовью потешаются и что взор нашей Кьяры, ясный для других, был для него мутен, пожелал разузнать, кто был тот, на кого она направила свои помыслы. В качестве влюбленного, для которого редко что может остаться скрытым, он во всех тонкостях исследовал дело и дознался, что преподобный приор церкви Сан-Якобо сошелся с Агнессой, а Кьяра предавалась любовным восторгам с другим богатейшим священником, которого звали дон Танни Салюстио, и что оба священника чуть не каждую ночь ходят вместе тешиться к своим возлюбленным. Разузнав все эти подробности, епископ решил непременно сделать так, чтобы ловкачи прелаты попались ему в руки, не только для того, чтобы пообщипать их густой пух, но и ради мести за нанесенную ему обиду. Итак, он принялся каждую ночь, с целой стаей своих волчат-клириков, бродить вокруг монастыря с целью удовлетворить оба свои желания; и случилось так, что приор, выходя однажды оттуда ночью, натолкнулся на засаду своих врагов и, схваченный ими, был отведен на суд первосвященника Кайафы[81]Кайафа — евангельский персонаж, первосвященник Иудеи, добившийся осуждения Иисуса Христа и преследовавший апостолов.. Дрожа, хоть и не от холода, он прежде даже, чем приступили к его допросу, решил, что, выдав товарища, он избежит гнева епископа, и потому сказал, что ходил в монастырь не ради греха, а лишь сопровождая дона Танни Салюстио, которого оставил в келье Кьяры.

Епископ, немало обрадованный тем, что поймал приора, и не менее желая захватить его товарища, приказал крепко связать первого и отправил его к себе на дом. Затем, все подготовив, чтобы без шума проникнуть в монастырь, он решил поймать, если удастся, дона Салюстио. Агнесса, которая не спала и была настороже, узнав, что приор схвачен и что епископ хочет проникнуть в монастырь, несмотря на свое собственное огорчение, в качестве верной подруги поспешила в келью Кьяры, чтобы предупредить ее о случившемся. Хотя известие это было выслушано Кьярой с большой досадой, молодая монахиня, отлично понимавшая, какими страшными последствиями это может ей грозить, все же не потеряла присутствия духа; хитрая и смелая, она надеялась, что с помощью уловки, тут же пришедшей ей в голову, сумеет избежать явной опасности и не увязнет в этой топкой грязи. Разбудив священника, который, кстати, уже успел разрядить свою баллисту[82]Баллиста — гигантский лук, использовавшийся в древности в военном деле для метания снарядов и стрел. и несколько раз удачно попал в цель, она посоветовала ему быть настороже, а затем поспешно направилась в комнату настоятельницы и встревоженным голосом крикнула ей:

— Мадонна, змея или какое-то другое злое животное пробралось к вашим цыплятам и собирается их всех пожрать!

Настоятельница, как это полагается старым монахиням, была весьма скупа и потому, несмотря на свою дряхлость, тотчас же вскочила с постели на защиту своих цыплят и волчьими шагами направилась в курятник. Кьяра, бывшая настороже, увидав, что ее замысел удался, вывела из своей комнаты священника, не успевшего еще как следует одеться, и, схватив его за край рубашки, быстро потащила его, как быка на скотобойню, в комнату настоятельницы. Уложив его там в постель, она быстрее ветра вернулась к себе. Почти в то же мгновение епископ со своими провожатыми вошел в монастырь и, дойдя до спален, встретился там с настоятельницей, которая возвращалась с палкой в руках, радуясь, что не нашла никакой змеи, и празднуя победу. Увидя епископа с сердитым лицом, она затрепетала и, глядя на него в упор, спросила:

— Мессер, по какому делу вы явились сюда в такое необычное время?

Епископ, который грозным выражением своего лица мог бы испугать медведя, обернулся к ней и рассказал все в подробностях, прибавив, что решил во что бы то ни стало накрыть Салюстио и Кьяру. Настоятельница, смертельно опечаленная случившимся, постаралась, как могла, доказать свою непричастность к этому делу и предложила епископу любое удовлетворение, заранее на все соглашаясь. Епископ, раздраженный промедлением, вместе со своими провожатыми и настоятельницей поспешно направился к келье Кьяры; постучав в дверь, они окликнули монахиню, велев ей тотчас же им открыть. Кьяра, хотя она и не думала спать, прикинулась, будто заспалась и что ей трудно встать; наконец, полуодетая и протирая глаза, она спокойно подошла к двери и с улыбкой спросила:

— Что это за армия сюда явилась?

Епископ, и без того уже сильно в нее влюбленный, а теперь совсем очарованный видом ее прелестей, все же, желая застращать ее, сказал:

— Вот как, разбойница! Мы пришли сюда, чтобы наказать тебя за нарушение святых обетов, а ты с нами шутишь, как будто мы ничего не знаем о том, что Салюстио лежал эту ночь в твоей постели, да и сейчас еще находится здесь!

Благоразумная настоятельница, беспокоясь о судьбе Кьяры, прежде чем та успела что-нибудь ответить, принялась ругать ее на чем свет стоит, от избытка ярости готовясь пустить в ход руки. Кьяра, отославшая своего медведя в чужую берлогу, презрительно ответила настоятельнице так:

— Госпожа моя, вы слишком поспешили, стараясь, вопреки чести и долгу, запятнать меня гнусными подозрениями; но уповаю в том на бога и на святого и преславного Фому, нами почитаемого, что мессер удалится отсюда не иначе, как установив мою невинность и прегрешения других; тот, кто освободил Сусанну от ложного обвинения[83]Речь идет об известном библейском эпизоде (Книга пророка Даниила, 13: 45–64); содержание его таково: молодая вавилонская женщина Сусанна приглянулась старейшинам, увидевшим ее во время купания; она им отказала, и тогда они ложно оговорили ее; юноша Даниил вступился за Сусанну, добился нового суда и оправдания молодой женщины. и гнуснейших священников, освободит и меня от возводимого на меня позора.

И, сказав это, она с притворными слезами и гневом прибавила:

— Входите же, хищные волки, пусть будет по-вашему.

Епископ, не сомневавшийся в том, что священник находится в келье, тотчас же вошел со своими людьми, и они обыскали все так, что и заяц не мог бы от них укрыться; но найти священника им не удалось, и епископ, полный гнева и досады, выйдя из комнаты, сказал:

— Даю слово, что мы его найдем, хотя бы нам пришлось обыскать все щели.

Настоятельница, видя, что все кельи монахинь подвергнутся обыску, сказала:

— Мессер, ради бога, ищите повсюду и начните с моей комнаты.

То же сказали и все монахини, сбежавшиеся на шум.

Епископ, думая, что догадался об умысле настоятельницы, приказал двоим из своих людей войти в комнату неповинной старухи и сделать вид, будто они ее обыскивают, так как место это не внушало ему подозрений и он хотел как можно скорее добраться до других. Войдя туда и увидев, что постель несколько приподнята, они убедились в том, что там находится мужчина, и, стащив с него одеяло, нашли под ним несчастного Салюстио, полумертвого от страха. Узнав священника, они тут же набросились на него, как борзые, и завопили: «Ессе homo!»[84]«Се человек!» (лат.) Слова Понтия Пилата об Иисусе Христе, обращенные к иудейским первосвященникам и служителям (Ев. от Иоанна, 19: 5).

Услышав шум, епископ со всеми своими провожатыми тотчас же вошел в комнату, и вы легко можете себе представить, как все были удивлены, найдя в постели настоятельницы раздетого священника; но больше всех была поражена этим сама несчастная, обманутая старуха: она чуть не умерла на месте. Хорошо помня, что до ее ухода в постели не было никакого мужчины, она не знала, во сне или наяву все это происходит, но одно она ясно понимала: будет она отрицать или покорно примет обвинение, все равно ей несдобровать. Когда мадонна Кьяра увидела, что ее выдумка увенчалась полным успехом, вы можете себе представить, с какой бранью она набросилась на мессера епископа и на несчастную, одураченную настоятельницу. Она кричала:

— Клянусь крестом господним, завтра же я извещу моих родителей, чтобы они взяли меня из этого блудилища, где ночью можно найти священников в постелях тех, кто должен был бы подавать благой пример всем остальным! Ах ты старая чертовка! О, если бы сошел с неба огонь и чудом убрал тебя с земли!

Произнеся эти и другие подобные им слова, она в гневе ушла к себе в келью и заперлась там, оставив епископа и всех остальных в полном замешательстве. Злоба епископа сменилась величайшим смущением и стыдом. Вспомнив наконец о несчастном священнике, он приказал связать его, как вора, и, не позволив проводить себя убитой горем и пристыженной настоятельнице и другим монахиням, удалился домой. На следующее утро он сначала объявил для вида, что хочет устроить суд, чтобы предать костру приора и священника, но затем притворился смягченным, намекнув на то, что укротил свой суровый гнев благодаря заступничеству друзей; и таким образом огонь вместе с другими пытками, которыми он грозил святым отцам, превратился в приятнейшую влагу господина нашего святого Иоанна Златоуста[85]Речь идет об одном из отцов церкви, Иоанне Златоусте (ок. 350–407), константинопольском патриархе, прославившемся своим красноречием; источаемая им «влага» — это золото.; и такой чудесной силой обладает она, что не только она избавила преступников от заслуженной ими смерти, но, помимо отпущения грехов, дала им все полномочия для свободного плавания по уже взборожденным ими морям и по всяким иным, какие повстречают они на своем пути; впредь могли они делать это, не уплачивая никакой пени, так как в своем сыновнем послушании они оба выплачивали мессеру епископу должную десятину, дабы бог многократно умножил их доходы. Вот таким образом, славнейший синьор мой, мудрая Кьяра, благодаря своей быстрой находчивости, выскользнула из сетей мессера епископа и, свалив вину на тех, кто грозил ей огнем, спаслась от грозившей ей опасности.

Мазуччо

Не желая в повествовании моем перебрасываться от одного предмета к другому, я оставил — и в дальнейшем оставлю — в стороне некоторые тайные и достойные внимания обстоятельства, относящиеся к монахиням, и в частности к тем из них, которые подчинены монахам. Умолчу поэтому о раздорах и смертельной вражде братий и мирян и о том, что тех монахинь, которые путаются с непосвященными, считают хуже иудеев и, подобно еретикам, постоянно подвергают заключению, гонению и преследованию, к другим же относятся благосклонно: они получают почетные должности, особые послабления и, наконец, пользуются величайшими преимуществами. Умолчу также о том, что можно было бы рассказать о браках их с монахами, хотя я сам не раз бывал тому свидетелем и мог видеть и осязать это. Они устраивают пышные свадьбы, приглашают друзей из обеих обителей, приезжают на них с обозами, нагруженными всяким добром, служат мессу, веселятся, забавляются, танцуют под звуки спрятанных инструментов, с разрешения настоятельницы и прелата изготовляют брачное свидетельство, к которому прикладывают печать, и после роскошного ужина и всех прочих свадебных обрядов без стыда и страха новобрачные ложатся на брачное ложе — совсем так, как если бы невеста была вверена жениху отцом и союз их скреплен законом.

И хотя, признаюсь, я не вполне точно выразился в предшествующей новелле, сказав, что возделанная почва монахинь производила хорошеньких монашков, истина, противоречащая этому, еще гнуснее и отвратительнее, и я не могу умолчать о ней. Дело в том, что, для того чтобы не забеременеть, они прибегают к бесчисленным ухищрениям, описывать которые запрещает мне скромность. Что же касается случаев, когда их осел срывается с привязи и плодоносное семя производит свой естественный плод, то, чтобы избежать завершения родов, они пользуются всевозможными внутренними и наружными снадобьями и прибегают к разным отвратительным ядовитым настойкам. Таким образом, постоянно тревожа плод, прежде чем невинная душа ребенка отведает материнского молока, увидит вечный свет небес и окунется в воду святого крещения, они убивают и насильственно отправляют ее в ад. И если кто скажет, что это ложь, то пусть он осмотрит смрадные монастырские стоки: он найдет там следы совершенных монахинями убийств и обнаружит целое кладбище нежнейших костей — следы избиения, худшего, чем то, которое произвел Ирод над еврейскими младенцами[86]Ирод — легендарный царь иудейский (с 39 по 4 г. до н. э.); при нем родился Иисус Христос и произошло описанное в Евангелиях избиение младенцев, которое и имеет в виду Мазуччо..

Я только одно могу сказать по этому поводу: велико долготерпение господне! Не будучи в состоянии исчерпать этот предмет, я все же хочу коснуться его в кратких словах в следующей новелле. Недавно я сообщил о моем намерении великолепному Марино Караччоло[87]Караччоло Марино (ум. 1480) — синьор Сантобуоно, придворный герцога Калабрийского. Выполнял его различные дипломатические поручения, погиб во время войны с турками., благороднейшему партенопейцу[88]Партенопеец — неаполитанец (от древнего названия Неаполя — Партенопея)., хотя скорбь о моем дорогом и добродетельном брате так помрачила мой ум, что я сам не знал, какой изберу путь, приступая к писанию. Однако, ободряемый его просьбами и побуждаемый многими его письмами, я принялся за предназначенную ему новеллу.