6. МЫШЬ НА ДОПРОСЕ У КОТОВ
Урсусу пришлось пережить еще одну тревогу, и достаточно страшную. На этот раз дело касалось непосредственно его. Он получил предложение явиться в Бишопсгейт, в комиссию, состоящую из трех пренеприятных лиц. Это были доктора, официальные блюстители порядка: один был доктор богословия, представитель вестминстерского декана; другой -- доктор медицины, представитель Коллегии восьмидесяти, третий -- доктор истории и гражданского права, представитель Грешемской коллегии. На этих трех экспертов in omni re scibili [во всех предметах, доступных познанию (лат.)] был возложен надзор за всеми речами, произносимыми публично на всей территории ста тридцати приходов Лондона, семидесяти трех приходов Миддлсекского графства, а заодно уж и пяти саутворкских. Эти богословские судилища существуют в Англии еще и поныне и беспощадно расправляются с провинившимися. 23 декабря 1868 года решением Арчского суда, получившим утверждение тайного совета лордов, преподобный Маконочи был приговорен к порицанию и возмещению судебных издержек за то, что зажег свечи на простом столе. Литургия шутить не любит.
Итак, в один прекрасный день Урсус получил от трех ученых докторов письменный вызов в суд, который, к счастью, был вручен ему лично, так что он мог сохранить дело в тайне. Не говоря никому ни слова, он отправился по этому вызову, трепеща при мысли, что в его поведении что-то могло подать повод заподозрить его, Урсуса, в какой-то дерзости. Для него, столько раз советовавшего другим помалкивать, это было жестоким уроком. Garrule, sana te ipsum [болтун, исцелись сам (лат.)].
Три доктора -- три официальных блюстителя законов -- заседали в Бишопсгейте, в глубине зала первого этажа, в трех черных кожаных креслах. Над их головами стояли бюсты Миноса, Эака и Радаманта, перед ними -- стол, в ногах -- скамейка.
Войдя в зал в сопровождении степенного и строгого пристава и увидав ученых мужей, Урсус сразу же мысленно окрестил каждого из них именем того страшного судьи подземного царства, чье изображение красовалось у него над головой.
Первый из трех, Минос, официальный представитель богословия, знаком велел ему сесть на скамейку.
Урсус поклонился учтиво, то есть до земли, и, зная, что медведя можно задобрить медом, а доктора -- латынью, произнес, почти не разгибая спины -- из уважения к присутствующим:
-- Tres faciunt capitulum [трое составляют капитул (лат.)].
И с опущенной головой (смирение обезоруживает) сел на скамейку.
Перед каждым из трех докторов лежала на столе папка с бумагами, которые они перелистывали.
Допрос начал Минос:
-- Вы выступаете публично?
-- Да, -- ответил Урсус.
-- По какому праву?
-- Я -- философ.
-- Это еще не дает вам права.
-- Кроме того, я -- скоморох, -- сказал Урсус.
-- Это другое дело.
Урсус вздохнул с облегчением, но еле слышно. Минос продолжал:
-- Как скоморох вы можете говорить, но как философ вы должны молчать.
-- Постараюсь, -- сказал Урсус.
И подумал: "Я могу говорить, но должен молчать. Сложная задача".
Он был сильно напуган.
Представитель богословия продолжал:
-- Вы высказываете неблагонамеренные суждения. Вы оскорбляете религию. Вы отрицаете самые очевидные истины. Вы распространяете возмутительные заблуждения. Например, вы говорили, что девственность исключает материнство.
Урсус кротко поднял глаза.
-- Я не говорил этого. Я только сказал, что материнство исключает девственность.
Минос задумался и пробормотал:
-- В самом деле, это нечто прямо противоположное.
Это было одно и то же. Но первый удар был отражен.
Размышляя над ответом Урсуса, Минос погрузился в бездну собственного тупоумия, вследствие чего наступило молчание.
Официальный представитель истории, тот, которого Урсус мысленно назвал Радамантом, постарался прикрыть поражение Миноса, обратившись к Урсусу со следующими словами:
-- Обвиняемый, всех ваших дерзостей и заблуждений не перечислить. Вы отрицали тот факт, что Фарсальская битва была проиграна потому, что Брут и Кассий встретили по дороге негра.
-- Я говорил, -- пролепетал Урсус, -- что это объясняется также тем, что Цезарь был более талантливым полководцем.
Представитель истории сразу перешел к мифологии:
-- Вы оправдывали низости Актеона.
-- Я полагаю, -- осторожно возразил Урсус, -- что увидеть обнаженную женщину не позор для мужчины.
-- И вы заблуждаетесь, -- строго заметил судья.
Радамант опять вернулся к истории:
-- В связи с несчастьями, постигшими конницу Митридата, вы оспаривали всеми признанные свойства некоторых трав и растений. Вы утверждали, что от травы securiduca у лошадей не могут отвалиться подковы.
-- Простите, -- ответил Урсус, -- я только говорил, что подобным свойством обладает лишь трава sferra-cavallo. Я не отрицаю достоинств ни в одном растении.
И вполголоса прибавил:
-- И ни в одной женщине.
Последними словами Урсус хотел доказать самому себе, что, невзирая на свою тревогу, он не обезоружен. Несмотря на владевший им страх, Урсус не терял присутствия духа.
-- Я настаиваю на этом, -- продолжал Радамант. -- Вы заявили, что Сципион поступил глупо, когда, желая отворить ворота Карфагена, он прибегнул к траве Aethlopis, ибо, по вашему мнению, трава Aethlopis не обладает способностью взламывать замки.
-- Я просто сказал, что он поступил бы лучше, если бы воспользовался травой Lunaria.
-- Ну, это еще вопрос, -- пробормотал Радамант, задетый в свою очередь.
И представитель истории умолк.
Представитель богословия Минос, придя в себя, снова стал допрашивать Урсуса. За это время он успел просмотреть тетрадь с заметками.
-- Вы отнесли аурипигмент к мышьяковым соединениям и говорили, что аурипигмент может служить отравой. Библия отрицает это.
-- Библия отрицает, -- со вздохом возразил Урсус, -- зато мышьяк доказывает.
Особа, которую Урсус мысленно называл Эаком и которая в качестве официального представителя медицины не проронила до сих пор ни слова, теперь вмешалась в разговор и, надменно полузакрыв глаза, с высоты своего величия поддержала Урсуса. Она изрекла:
-- Ответ не глуп.
Урсус поблагодарил Эака самой льстивой улыбкой, на какую только был способен.
Минос сделал страшную гримасу.
-- Продолжаю, -- сказал он. -- Отвечайте. Вы говорили, что неправда, будто василиск царствует над змеями под именем Кокатрикса.
-- Ваше высокопреподобие, -- промолвил Урсус, -- я нисколько не хотел умалить славы василиска и даже утверждал, как нечто, не подлежащее сомнению, что у него человеческая голова.
-- Допустим, -- сурово возразил Минос, -- но вы прибавили, что Пэрий видел одного василиска с головою сокола. Можете вы доказать это?
-- С трудом, -- ответил Урсус.
Здесь он почувствовал, что теряет почву под ногами.
Минос, воспользовавшись его замешательством, продолжал:
-- Вы говорили, что еврей, перешедший в христианство, дурно пахнет.
-- Но я прибавил, что христианин, перешедший в иудейство, издает зловоние.
Минос бросил взгляд на тетрадь с обличительными записями.
-- Вы распространяете самые вздорные бредни. Вы говорили, будто Элиан видел, как слон писал притчи.
-- Нет, ваше высокопреподобие. Я просто сказал, что Оппиан слышал, как гиппопотам обсуждал философскую проблему.
-- Вы заявили, что на блюде из букового дерева не могут сами собой появиться любые яства.
-- Я сказал, что таким свойством может обладать лишь блюдо, подаренное вам дьяволом.
-- Подаренное мне?!
-- Нет, мне, ваше преподобие! Нет, никому! Я хотел сказать: всем!
И про себя Урсус подумал: "Я и сам уж не знаю, что говорю". Но, несмотря на то, что он сильно волновался, он почти ничем не выдавал своего волнения. Он продолжал бороться.
-- Все это, -- возразил Минос, -- отчасти предполагает веру в дьявола.
Урсус не смутился.
-- Ваше высокопреподобие, я верю в дьявола. Вера в дьявола -- оборотная сторона веры в бога. Одна доказывает наличие другой. Кто хоть немного не верит в черта, не слишком верит и в бога. Кто верит в солнце, должен верить и в тень. Дьявол -- это ночь господня. Что такое ночь? Доказательство существования дня.
Урсус импровизировал, преподнося своим судьям непостижимую смесь философии с религией. Минос снова задумался и еще раз погрузился в молчание.
Урсус опять вздохнул с облегчением.
И вдруг он подвергся неожиданной атаке. Эак, официальный представитель медицины, только что высокомерно защитивший его от богослова, внезапно из союзника превратился в нападающего. Положив кулак на внушительный ворох испещренных записями бумаг, он сразил Урсуса в упор:
-- Доказано, что хрусталь -- результат естественной возгонки льда, и алмаз -- результат такой же возгонки хрусталя; установлено, что лед становится хрусталем через тысячу лет, а хрусталь становится алмазом через тысячу веков. Вы это отрицали.
-- Нет, -- меланхолически возразил Урсус. -- Я только говорил, что за тысячу лет лед может растаять и что тысячу веков не так-то легко счесть.
Допрос продолжался; вопросы и ответы звучали как сабельные удары.
-- Вы отрицали, что растения могут говорить.
-- Ничуть. Но для этого нужно, чтобы они росли под виселицей.
-- Признаете вы, что мандрагора кричит?
-- Нет, но она поет.
-- Вы отрицали, что безымянный палец левой руки обладает свойством исцелять сердечные болезни?
-- Я только сказал, что чихнуть налево -- дурная примета.
-- Вы дерзко и оскорбительно отзывались о фениксе.
-- Ученейший судья, я всего-навсего говорил, что, утверждая, будто мозг феникса -- вкусное блюдо, вызывающее, однако, головную боль, Плутарх зашел слишком далеко, так как феникса никогда не существовало.
-- Возмутительные речи. Каннамалка, который вьет себе гнездо из палочек корицы, дубоноса, из которого Паризатида изготовляла свои отравы, манукодиату, которая не что иное, как райская птица, и семенду с тройным клювом ошибочно принимали за феникса; но феникс существовал.
-- Я не возражаю.
-- Вы осел.
-- Вполне этим удовлетворен.
-- Вы признали, что бузина излечивает грудную жабу, но вы прибавили, что это происходит вовсе не потому, что у нее на корне есть волшебный нарост.
-- Я объяснял целебные свойства бузины тем, что на ней повесился Иуда.
-- Суждение, близкое к истине, -- пробормотал Минос, довольный тем, что может в свою очередь подпустить шпильку медику Эаку.
Задетое высокомерие сразу переходит в гнев. Эак пришел в ярость:
-- Бродяга, ваш ум блуждает так же, как и ваши ноги. У вас подозрительные и странные наклонности. Вы занимаетесь чем-то близким к чародейству. Вы состоите в сношениях с неведомыми зверями. Вы говорите простонародью о вещах, существующих лишь в вашем воображении и природа которых никому не известна, например, о гемороусе.
-- Гемороус -- гадюка, которую видел Тремеллий.
Этот ответ поверг свирепого доктора Эака в некоторое замешательство.
Урсус прибавил:
-- В существовании гемороуса так же не может быть сомнений, как в существовании пахучей гиены или циветты, описанной Кастеллом.
Эак вышел из затруднения, выпустив решительный заряд:
-- Вот ваши подлинные, поистине дьявольские слова. Слушайте.
Заглянув в свои записи, Эак прочел:
-- "Два растения, фалагсигль и аглафотис, светятся с наступлением темноты. Днем они цветы, ночью -- звезды".
Он пристально посмотрел на Урсуса.
-- Что вы можете сказать в свое оправдание?
Урсус ответил:
-- Каждое растение -- лампада. Его благоухание -- свет.
Эак перелистал несколько страниц.
-- Вы отрицали, что железы выдры выделяют жидкость, тождественную бобровой струе.
-- Я ограничился замечанием, что, быть может, в этом вопросе не следует доверять Аэцию.
Эак рассвирепел.
-- Вы занимаетесь медицинской практикой?
-- Я практикую в этой области, -- робко вздохнул Урсус.
-- На живых людях?
-- Предпочитаю на живых, нежели на покойниках, -- сказал Урсус.
Урсус отвечал серьезно и вместе с тем заискивающе; в этом удивительном сочетании двух интонаций преобладала вкрадчивость. Он говорил с такой кротостью, что Эак почувствовал потребность оскорбить его.
-- Что вы там воркуете? -- грубо сказал он.
Урсус растерялся и ограничился тем, что ответил:
-- Воркуют молодые люди, старики же только кряхтят. Увы, я могу лишь кряхтеть.
Эак продолжал:
-- Предупреждаю вас: если вы возьметесь лечить больного и он умрет, вы будете казнены.
Урсус отважился задать вопрос:
-- А если он выздоровеет?
-- В таком случае, -- ответил доктор более мягким тоном, -- вы также будете казнены.
-- Невелика разница, -- заметил Урсус.
Доктор продолжал:
-- В случае смерти больного карается невежество, в случае выздоровления -- дерзость. В обоих случаях вас ждет виселица.
-- Я не знал этой подробности, -- пролепетал Урсус. -- Благодарю вас за разъяснение. Ведь не всякому известны все тонкости нашего замечательного законодательства.
-- Берегитесь!
-- Буду свято беречься, -- промолвил Урсус.
-- Мы знаем, чем вы занимаетесь.
"А я, -- подумал Урсус, -- знаю это не всегда".
-- Мы могли бы отправить вас в тюрьму.
-- Я вижу, милостивейшие государи.
-- Вы не в состоянии отрицать ваши проступки и своевольные действия.
-- Как философ, прошу прощения.
-- Вам приписывают целый ряд дерзких суждений.
-- Это страшная ошибка.
-- Говорят, что вы излечиваете больных.
-- Я -- жертва клеветы.
Три пары бровей, устрашающе направленных на Урсуса, нахмурились; три ученые физиономии наклонились одна к другой; послышался шепот. Урсусу померещилось, будто над тремя головами трех официальных представителей науки высится один дурацкий колпак; многозначительно-таинственное бормотание этой троицы длилось несколько минут, в течение которых его от ужаса бросало то в жар, то в холод; наконец Минос, председатель, повернулся к нему и с бешенством прошипел:
-- Убирайтесь вон!
Урсус почувствовал приблизительно то же, что чувствовал Иона, когда кит извергнул его из своего чрева.
Минос продолжал:
-- На этот раз вас отпускают.
Урсус подумал:
"Уж больше я им не попадусь! Прощай, медицина!"
И прибавил в глубине души:
"Отныне я предоставлю больным полную свободу околевать".
Согнувшись в три погибели, он отвесил поклоны во все стороны: докторам, бюстам, столу, стенам, и, пятясь, отступил к дверям, чтобы исчезнуть, подобно рассеявшейся тени.
Он вышел из зала медленно, как человек с чистой совестью, но очутившись на улице, кинулся бежать опрометью, как преступник. При ближайшем знакомстве представители правосудия производят столь страшное и непонятное впечатление, что, даже будучи оправданным, человек норовит поскорее унести ноги.
Убегая, Урсус ворчал себе под нос:
-- Я дешево отделался. Я -- ученый дикий, они -- ученые ручные. Доктора преследуют настоящих ученых. Ложная наука -- отброс науки подлинной, и ею пользуются для того, чтобы губить философов. Философы, создавая софистов, сами роют себе яму. На помете певчего дрозда вырастает омела, выделяющая клей, при помощи которого ловят дроздов. Turdus sibi malum cacat [дрозд роняет помет себе на беду (лат.)].
Мы не хотим изобразить Урсуса чрезмерно щепетильным. Он имел дерзость употреблять выражения, вполне передававшие его мысль. В этом отношении он стеснялся не более, чем Вольтер.
Вернувшись в "Зеленый ящик", Урсус объяснил дядюшке Никлсу свое опоздание тем, что ему попалась на улице какая-то хорошенькая женщина; ни словом не обмолвился он о своем приключении.
Только вечером он шепнул на ухо Гомо:
-- Знай: я одержал победу над трехголовым псом Цербером.