VIII.
Я сидѣлъ въ раздумьѣ. Я съ содроганіемъ смотрѣлъ на эти долины, на эти овраги, на эти канавы. Я бы охотно оскорбилъ это ужасное мѣсто. Но священный ужасъ удерживалъ меня.
Начальникъ седанской станціи подошелъ къ моему вагону и сталъ объяснять мнѣ мѣстность. Когда я слушалъ его, мнѣ казалось, что я, порой, замѣчаю въ долинѣ отблескъ битвы. Всѣ эти отдаленныя деревушки, живописно разбросанныя тамъ и сямъ и залитыя солнечнымъ свѣтомъ, сгорѣли тогда и ихъ опять выстроили. Природа на этихъ опустошенныхъ мѣстахъ также исправила все, привела всё въ порядокъ, вымела, вычистила, поставила на мѣсто. Хаосъ, произведенный людскою ненавистью, исчезъ, вѣчный порядокъ взялъ надъ нимъ верхъ. Но, повторяю, какъ ни ярко сіяло солнце, вся эта долина была для меня -- мракъ и дымъ. Вдали, на возвышенности, влѣво отъ себя, я увидѣлъ большой замокъ; это былъ Вандрессъ. Здѣсь жилъ король прусскій. По дорогѣ къ нему, надъ групой деревьевъ возвышались три шпиля. Это былъ другой замокъ -- Бельвю; здѣсь Луи-Бонапартъ сдался Вильгельму. Здѣсь онъ отдалъ нашу армію и, не сразу принятый Вильгельмомъ, долженъ былъ, краснѣя отъ стыда, просидѣть около часа, пока королю не заблагоразсудилось впустить его; здѣсь французская шпага ждала въ передней прусскаго короля! Далѣе, ближе къ долинѣ, при началѣ дороги, ведущей въ Вандрессъ, мнѣ показали хижину. Сюда -- сказали мнѣ -- въ ожиданіи короля прусскаго, вошелъ императоръ Наполеонъ III, блѣдный, черезъ маленькій дворикъ, который мнѣ показали и гдѣ ворчала привязанная на цѣпи собаки. Онъ сѣлъ на камень около кучи навоза и сказалъ: "Мнѣ хочется пить". Прусскій солдатъ вынесъ ему стаканъ воды.
Этотъ конецъ государственаго переворота ужасенъ. Кровь не утоляетъ жажды. И для этого человѣка пробилъ часъ, когда у него долженъ былъ вырваться этотъ крикъ горячки и агоніи. Позоръ приберегъ ему эту жажду и Прусія -- этотъ стаканъ воды.
Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ меня, по ту сторону дороги, пять тополей съ жидкой, дрожащей листвой, осѣняли одноэтажный домикъ съ вывѣской, на которой крупными буквами написано было Друэ. Я былъ пораженъ... Растерянный, я читалъ: Вареннъ. Трагическая случайность, сближавшая Вареннъ съ Седаномъ, какъ бы сопоставила эти двѣ катастрофы и, такъ сказать, приковывала рука объ руку императора, взятаго въ плѣнъ иностранцемъ, и короля, взятаго въ плѣнъ своимъ собственнымъ народомъ.
Теперь, подъ вліяніемъ мрачной думы, я уже видѣлъ эту мѣстность иною:
Мнѣ казалось, что волны Мааса подернуты красноватымъ оттѣнкомъ, что сосѣдній островъ, растительностью котораго я такъ любовался -- большая могила. Полторы тысячи человѣкъ и столько же лошадей легло здѣсь.
Вотъ почему на немъ такая густая трава. Въ отдаленіи, тамъ и сямъ, виднѣлись курганы, покрытые подозрительной растительностью. Каждый изъ нихъ обозначалъ мѣсто, гдѣ погребенъ какой нибудь полкъ. Здѣсь уничтожена бригада Гюйомара; здѣсь истреблена дивизія Леритье; тамъ погибъ 7-й корпусъ; въ другомъ мѣстѣ, словно растаяла, не дойдя даже до непріятельской пѣхоты, "подъ меткимъ и спокойнымъ огнемъ", какъ выразилось прусское донесеніе, вся кавалерія генерала Маргеритта. Съ вершинъ этихъ двухъ холмовъ, возвышающихся надъ всѣми другими -- съ Деньи, имѣющаго 276 метровъ, и Фленьё, имѣющаго 296 метровъ, батареи прусской королевской гвардіи разгромили французскую армію. Какъ будто сюда пришли нарочно одни убивать, другіе умереть. Долина, служившая ступкой, и нѣмецкая армія, служившая пестомъ, вотъ вамъ Седанская битва. Я смотрѣлъ, и не могъ отвести взора отъ этого поля бѣдствія... Я видѣлъ всѣ эти неровности, незащитившія наши полки, этотъ оврагъ, гдѣ растаяла кавалерія, эти кустарники, спуски, обрывы, откосы и крутизны; эти лѣса, полные засадъ, и посреди этого грознаго мрака видѣлъ Тебя -- о Невидимый!