Частная опера
Сезон в Частной опере в Москве в театре Мамонтова открылся оперой "Псковитянка" Римского-Корсакова.
Я, помню, измерил рост Шаляпина и сделал дверь в декорации нарочно меньше его роста, чтобы он вошел в палату наклоненный и здесь выпрямился с фразой: "Ну, здравия желаю вам, князь Юрий, мужи-псковичи, присесть позволите?"
Так он казался еще огромнее, чем был на самом деле. На нем была длинная и тяжелая кольчуга из кованого серебра. Эту кольчугу, очень древнюю, я купил на Кавказе у старшины хевсур. Она плотно облегала богатырские плечи и грудь Шаляпина. И костюм Грозного сделал Шаляпину я.
Шаляпин в Грозном был изумителен. Как бы вполне обрел себя в образе сурового русского царя, как бы принял в себя его неспокойную душу. Шаляпина не было на сцене, был оживший Грозный.
В публике говорили: "Жуткий образ..."
Таков же он был и в "Борисе Годунове"...
Помню первое впечатление.
Я слушал, как Шаляпин пел Бориса, из ложи Теляковского. Это было совершенно и восхитительно.
В антракте я пошел за кулисы. Шаляпин стоял в бармах Бориса. Я подошел к нему и сказал:
-- Ну, знаешь ли, сегодня ты в ударе.
-- Сегодня,-- сказал Шаляпин,-- понимаешь ли, я почувствовал, что я в самом деле Борис. Ей-Богу! Не с ума ли я сошел?
-- Не знаю,-- ответил я. -- Но только сходи с ума почаще...
Публика была потрясена. Вызовам, крикам и аплодисментам не было конца. Артисты это называют "войти в роль". Но Шаляпин больше, чем входил в роль,-- он поистине перевоплощался. В этом была тайна его души, его гения.
Когда я в ложе рассказал Теляковскому, что Шаляпин сегодня вообразил себя подлинным Борисом, тот ответил:
-- Да, он изумителен сегодня. Но причина, кажется, другая. Сегодня он поссорился с Купером, с парикмахером, с хором, а после ссор он поет всегда, как бы утверждая свое величие... Во многом он прав. Ведь он в понимании музыки выше всех здесь.
* * *
Состав артистов Частной оперы в Москве был удивительный. В "Фаусте", например, Маргариту пела Ван-Зандт, Фауста -- Анжело Мазини, Мефистофеля -- Шаляпин.
Шаляпин тогда впервые выступал с Мазини и на репетиции, помню, все посматривал на него. Мазини не пел, а только условливался с дирижером и проходил места на сцене.
По окончании репетиции Шаляпин мне сказал:
-- Послушай, а Мазини какой-то особенный. Барин. Что за штука? В трио мне говорит: "Пой так",-- и мы с Ван-Зандт, представь, три раза повторили. Обращается ко всем на "ты". Бевиньяни его слушается. Иола говорила, что замечательный певец. Я еще не слыхал...
Ван-Зандт, Мазини, Шаляпин... Вряд ли "Фауст" шел в таком составе где-нибудь в Европе...
Шаляпин был в восторге от Мазини. Говорил: "У него особенное горло", "Вот он умеет петь".
За ужином после спектакля, на котором Ван-Зандт не присутствовала, рядом сидели Мазини, Девойд, молодой тенор Пиццорни, Дюран и многие другие артисты, все говорили по-итальянски.
К концу ужина Мазини, не пивший шампанского, налил себе красного вина и протянул стакан к Шаляпину.
-- Ты замечательный артист!-- сказал он. -- Приезжай ко мне в Милан гостить. Я тебе покажу кое-что в нашем ремесле. Ты будешь хорошо петь.
И, встав, подошел к Шаляпину, взял его за щеки и поцеловал в лоб...
* * *
Шаляпин не забыл приглашения Мазини и весной поехал в Милан.
Вернувшись летом в Москву, он был полон Италией и в восторге от Мазини.
Одет был в плаще, как итальянец. Курил длинные сигары, из которых перед тем вытаскивал соломинку. А выкурив сигару, бросал окурок через плечо.
В сезоне в "Дон-Жуане" с Падилла Шаляпин пел Лепорелло уже по-итальянски, с поразительным совершенством. Да и говорил по-итальянски, как итальянец. А в голосе его появился лиризм и mezza voce {Вполголоса (ит.).}.
* * *
Однажды в Париже, не так давно, когда Шаляпин еще не был болен, за обедом в его доме его старший сын Борис, после того как мы говорили с Шаляпиным о Мазини, спросил отца:
-- А что, папа, Мазини был хороший певец?
Шаляпин, посмотрев на сына, сказал:
-- Да, Мазини не был певец, это вот я, ваш отец,-- певец, а Мазини был Серафим от Бога.
Вот как Шаляпин умел ценить настоящее искусство.
* * *
Мы продолжали в тот вечер говорить о Мазини.
-- Помнишь,-- сказал я,-- Мазини на сцене мало играл, почти не гримировался, а вот стоит перед глазами образ, который он создал в "Фаворитке", в "Севильском цирюльнике". Какая мера!.. Какое обаяние!
-- Еще бы! Ведь он умен... Он мне, брат, сказал: "Бери больше, покуда поешь, а то пошлют к черту, и никому не будешь нужен!" Мазини ведь пел сначала на улицах. Знал жизнь...
-- А вот я встретил как-то в Венеции Мазини, он меня позвал в какой-то кабачок пить красное вино, там был какой-то старик, гитарист, он взял у него гитару и долго пел со стариком. Помню, я себя чувствовал не на земле: Мазини замечательно аккомпанировал на гитаре. В окна светила луна, и черные гондолы качались на Canale Grande {Большой канал (ит.).}. Это было так красиво: мне мнилось, будто я улетел в другой век -- поэзии и счастья. Никогда не забуду этого вечера.
-- А я не слыхал, как он поет с гитарой. Должно быть, хорошо... А вот скажи, что это стоит -- эта ночь, когда Мазини пел с гитарой? Сколько франков?
-- Ну, не знаю,-- ответил я,-- ничего не стоит!..
-- Вот и глупо,-- сказал Шаляпин.
-- Почему? Он же сам жил в это время, он же артист. Он восторгался ночью.
-- Да, может быть. Он был странный человек... В Милане, в Галерее,-- знаешь, там бывают артисты, певцы, кофе пьют,-- он мне однажды сказал: "Все они не умеют петь".
-- Как же, постой... Когда я писал портрет с Мазини, отдыхая, он обычно пел с гитарой и, помню, однажды сказал мне: "Я вижу, тебе нравится, как я пою". -- "Я не слыхал ничего лучше",-- ответил я. "Это что!-- сказал мне Мазини. -- У меня был учитель, которому я недостоин застегнуть сапоги. Это был Рубини. Он умер". И Мазини перекрестился всей рукой. "А я слышал Рубини",-- сказал я. "Ты слышал Рубини?" -- "Да, четырнадцати лет, мальчиком, я слышал Рубини. Может быть, я не понял, но, по-моему, вы, Анжело, вы поете лучше". -- "Неужели?" -- Мазини радостно засмеялся...
-- Какая несправедливость,-- сказал вдруг Шаляпин,-- Мазини чуть не до восьмидесяти лет пил красное вино, а я не могу. У меня же сахар нашли. И черт его знает, откуда он взялся!.. А ты знаешь, что Мазини на старости сделался антикваром?.. Я тоже, брат, хожу по магазинам и всякие вещи покупаю. Вот, фонари купил. Может быть, придется торговать. Вот, видишь ли, я дошел до понимания Тициана. Вот это, видишь, у меня Тициан,-- показал он на большую картину с нагими женщинами.
И, встав из-за стола, повел меня смотреть полотно.
-- Вот видишь, подписи нет, а холст Тициана. Но я отдам реставрировать, так, вероятно, найдут и подпись. Что ж ты молчишь? Это же Тициан?-- тревожился Шаляпин.
-- Не знаю, Федя,-- сказал я. -- Может быть, молодой. Но что-то мне не особенно нравится.
-- Ну вот, значит, меня опять надули.
Шаляпин расстроился до невозможности.