Шаляпин и Врубель
На Долгоруковской улице в Москве, в доме архитектора Червенко, была у меня мастерская.
Для Серова Червенко построил мастерскую рядом с моей. Ход был один.
Приехав из Киева, Врубель поселился у меня в мастерской.
Врубель был отрешенный от жизни человек -- он весь был поглощен искусством. Часто по вечерам приходил к нам Шаляпин, иногда и после спектакля. Тогда я посылал дворника Петра в трактир за пивом, горячей колбасой, калачами.
На мольберте стоял холст Врубеля. Большая странная голова с горящими глазами, с полуоткрытым сухим ртом. Все было сделано резкими линиями, и начало волос уходило к самому верху холста. В лице было страдание. Оно было почти белое.
Придя ко мне, Шаляпин остановился и долго смотрел на полотно:
-- Это что ж такое? Я ничего подобного не видал. Это же не живопись Я не видал такого человека.
Он вопросительно смотрел на меня.
-- Это кто же?
-- Это вот Михаил Александрович Врубель пишет.
-- Нет. Этого я не понимаю. Какой же это человек?
-- А нарисовано как!-- сказал Серов. -- Глаза. Это, он говорит, "Неизвестный".
-- Ну, знаешь, этакую картину я бы не хотел у себя повесить. Наглядишься, отведешь глаза, а он все в глазах стоит... А где же Врубель?
-- Должно быть, еще в театре, а может быть, ужинает с Мамонтовым. Шаляпин повернул мольберт к стене, чтобы не видеть головы Неизвестного.
-- Странный человек этот Врубель. Я не знаю, как с ним разговаривать. Я его спрашиваю: "Вы читали Горького?", а он: "Кто это такой?" Я говорю: "Алексей Максимович Горький, писатель". -- "Не знаю". Не угодно ли? В чем же дело? Даже не знает, что есть такой писатель, и спрашивает меня: "А вы читали Гомера?" Я говорю: "Нет". -- "Почитайте, неплохо... Я всегда читаю его на ночь".
-- Это верно,-- говорю я,-- он всегда на ночь читает. Вон, видишь, под подушкой у него книга. Это Гомер.
Я вынул изящный небольшой томик и дал Шаляпину. Шаляпин открыл, перелистал книгу и сказал:
-- Это же не по-русски.
-- Врубель знает восемь иностранных языков. Я его спрашивал, отчего он читает именно Гомера. "За день,-- ответил он,-- устанешь, наслушаешься всякой мерзости и скуки, а Гомер уводит..." Врубель очень хороший человек, но со странностями. Он, например, приходит в совершенное расстройство, когда манжеты его рубашки испачкаются или промнутся. Он уже не может жить спокойно. И если нет свежей под рукою, бросит работу и поедет покупать рубашку. Он час причесывается у зеркала и тщательно отделывает ногти. А в газетах утром читает только отдел спорта и скачки. Скачки он обожает, но не играет. Обожает лошадей. Ездит верхом, как жокей. Приятели у него все -- спортсмены, цирковые атлеты, наездницы. Он ведь с цирком и из Киева приехал.
Отворилась дверь, и вошел М.А. Врубель.
-- Как странно,-- сказал он,-- вот здесь, по соседству, зал отдается под свадьбы и балы. Когда я подъехал и платил извозчику, я увидел, что в доме бал. А у подъезда лежит контрабас, а за ним -- музыкант на тротуаре. И разыгрывается какой-то скандал. В этом было что-то невероятно смешное. Бегут городовые, драка.
-- Люблю скандалы,-- вскинулся Шаляпин,-- пойдем посмотрим.
-- Все кончилось,-- сказал Врубель,-- повезли всех в полицию.
-- Послушайте, Михаил Александрович, вот вы образованный человек, а вот здесь стояла картина ваша, такая жуткая, что это за человек, Неизвестный?
-- А это из лермонтовского "Маскарада", вы же знаете, читали.
-- Не помню... -- сказал Шаляпин.
-- Ну, забыть трудно,-- ответил Врубель.
-- Я бы не повесил такую картину у себя.
-- Боитесь, что к вам придет такой господин? А может прийти...
-- А все-таки какой же это человек -- Неизвестный, в чем тут дело?
-- А это друг ваш, которого вы обманули.
-- Это все ерунда. Дружба. Обман. Все только и думают, как бы тебя обойти. Вот я делаю полные сборы, а спектакли без моего участия проходят чуть не при пустом зале. А что я получаю? Это же несправедливо. А говорят, Мамонтов меня любит! Если любишь, плати. Вот вы Горького не знаете, а он правду говорит: "Тебя эксплоатируют". Вообще в России не любят платить... Я сказал третьего дня Мамонтову, что хочу получать не помесячно, а по спектаклям, как гастролер. Он и скис. Молчит, и я молчу.
-- Да, но ведь Мамонтов зато для вас поставил все оперы, в которых вы создали себя и свою славу, он имеет тоже право на признательность.
-- А каменщикам, плотникам, архитекторам, которые строили театр, я тоже должен быть признателен? И может быть, даже им платить? В чем дело? "Псковитянка"! Я же Грозный, я делаю сборы. Трезвинский не сделает. Это вы господские разговоры ведете.
-- Да, я веду господские разговоры, а вот вы-то не совсем...
-- Что вы мне говорите "господские"!-- закричал, побледнев, Шаляпин.-- Что за господа! Пороли народ и этим жили. А вы знаете, что я по паспорту крестьянин и меня могут выпороть на конюшне?
-- Это неправда,-- сказал Врубель. -- После реформ Александра II никого, к сожалению, не порют.
-- Как "к сожалению"?-- крикнул Шаляпин. -- Что это он говорит, какого барина разделывает из себя!
-- Довольно,-- сказал Врубель.
Что-то неприятное и тяжелое прошло в душе. Шаляпин крикнул:
-- И впрямь, к черту все и эту тему!
-- Мы разные люди.
Врубель оделся и ушел.
-- Кто он такой, этот Врубель, что он говорит?-- продолжал в гневе Шаляпин.-- Гнилая правда.
-- Да, Федор Иванович, когда разговор зайдет о деньгах, всегда какая-нибудь гадость выходит,-- сказал Серов и замигал глазами. -- Но Мамонтову театр тоже, кажется, много стоит. Его ведь за театр ругают. Только вы не бойтесь, Федор Иванович, вы получите...
-- Есть что-то хочется,-- сказал несколько погодя Шаляпин. -- Поехать в "Гурзуф", что ли, или к "Яру"? Константин, у тебя деньги есть, а то у меня только три рубля.
И он вынул из кармана свернутый трешник.
-- Рублей пятнадцать... Нет -- двенадцать. Этого мало.
Я обратился к Серову:
-- Антон, у тебя нет денег?
-- Мало,-- сказал Серов и полез в карман. У него оказалось семь рублей. -- Я ведь не поеду, вот возьмите пять рублей.
-- Куда же ехать,-- сказал я,-- этих денег не хватит.
Поездка не состоялась, и Шаляпин ушел домой.