"Демон"
К бенефису Шаляпина готовили "Демона" Рубинштейна в моей постановке. Костюм, равно как и парик и грим, делал Шаляпину я. Спектакль как-то не ладился. Шаляпин очень негодовал. Говорил мне:
-- Не знаю, буду ли еще петь.
Мы жили в это время вместе. Вернувшись как-то с репетиции, он сказал.
-- Я решил отказаться. Выйдет скандал, билеты все проданы. Не так все, понимаешь, дирижируют вяло, а завтра генеральная репетиция. На-ка, напишу я письмо.
-- Скажи,-- спросил я,-- вот ты все время со мной, на репетиции был не больше получаса, а то и совсем не ходишь, значит, ты знаешь "Демона"?
-- Ну конечно, знаю,-- ответил Шаляпин,-- каждый студент его в номерах поет. Не выходит у меня с Альтани {Дирижер. -- Прим. К.А. Коровина.}. Пойду вызову по телефону Корещенко.
Шаляпин встал с постели и пошел говорить по телефону. Вскоре приехал Корещенко с клавиром. Шаляпин, полуодетый, у пианино показал Корещенке место, которое не выходило у него с оркестром. Корещенко сел за пианино. Шаляпин запел:
Клянусь я первым днем творенья...
И сразу остановился.
-- Скажите, пожалуйста,-- спросил он Корещенко,-- ты ведь, кажется, профессор консерватории?
-- Да, Федя, а что?
-- Да как "что", а что же ты играешь?
-- Как -- что? Вот что,-- он показал на ноты.
-- Так ведь это ноты,-- сказал сердито Шаляпин,-- ведь еще не музыка. Что за темпы! Начинай сначала.
И Шаляпин щелкал пальцем, отбивая такт, сам ударял по клавишам, постоянно останавливал Корещенко и заставлял повторять. За завтраком в "Эрмитаже" Шаляпин говорил:
-- Невозможно. Ведь Рубинштейн был умный человек, а вы все ноты играете, как метрономы. Смысла в вашей музыке нет. Конечно, мелодия выходит, но всего нотами не изобразишь!..
Корещенко был скромный и тихий человек. Он покорно слушал Шаляпина и сказал:
-- Но я же верно играю, Федя.
-- Вот и возьми их!-- сказал Шаляпин. -- Что из того, что верно. Ноты -- это простая запись, нужно их сделать музыкой, как хотел композитор. Ну вас всех к черту!
На другой день утром мы поехали на генеральную репетицию. Шаляпин был молчалив и расстроен.
Когда мы приехали в театр, репетиция уже шла. Как всегда, Альтани, увидав Шаляпина в кулисе, остановил оркестр и показал ему вступление палочкой:
Дитя, в объятиях твоих... --
запел Шаляпин и остановился.
Сняв шарф и шубу, он подошел к дирижеру и обратился к оркестру:
-- Господа, вы, музыканты, вы, все профессора, и вы, дорогой маэстро,-- обратился он к Альтани,-- прошу вас, дайте мне возможность продирижировать мои места в опере.
Альтани отдал палочку концертмейстеру Крейну, который, встав, передал ее на сцену Шаляпину. Шаляпин поднял палочку.
-- Ариозо "Клянусь".
И запел полным голосом.
Когда он дошел до фразы: "Волною шелковых кудрей", оркестр встал, музыканты закричали "браво" и сыграли Шаляпину туш.
Шаляпин продирижировал всю свою партию. Альтани что-то отмечал карандашом в партитуре. Шаляпин пел и за себя, и за хор и сразу повеселел. Благодарил Альтани и музыкантов, всех артистов и хор.
Когда мы с Шаляпиным вышли из театра, он сказал:
-- Видишь, какая история, теперь все ладится. Я же боялся сказать: "Дайте мне продирижировать". Черт его знает -- Альтани обидится. Положит палочку, уйдет, и опять забастовка дирижеров. Они думают, что я их учу, а они все ученые. Я же прошу понять меня, и только. Теперь споем... А знаешь ли, дешево я назначил за билеты. Надо было вдвое. Поедем куда-нибудь завтракать. В "Эрмитаже" народу много, пойдем к Тестову, здесь близко. Съедим головизну. Нет! Головизна тяжело, закажем уху из ершей и расстегаи. Надо выпить коньяку...
Бенефис прошел с огромным успехом. Но гордая московская пресса холодно отозвалась о бенефисе Шаляпина. Вообще Шаляпин был с прессой не в ладах.
* * *
Впрочем, после своего бенефиса в Петербурге он больше "Демона" не пел. Говорил, что партия для него все же высока, хотя он ее и транспонировал.
Вскоре после бенефиса Шаляпин, Горький, Серов, я и Сахновский поехали вечером ужинать. Подъехали к Страстному монастырю, остановились и стали обсуждать, куда ехать,-- Горький и Шаляпин не хотели встречаться с толпой. Решили ехать за город, в "Стрельну". Шаляпин отдельно с Горьким. А Сахновский с нами на паре, которую взяли на площади. Дорогой Сахновский, как обычно, говорил, что бросил пить:
-- Нельзя, полнею. А вот в "Стрельне" придется.
В "Стрельне" заняли отдельный кабинет. Принесли закуски, вино, холодного поросенка.
Соседний кабинет был полон кутящими гостями. Там было шумно. Пел венгерский хор.
Вдруг наступила тишина, и мужской голос неожиданно запел на мотив "Мефистофеля":
Сто рублей на бенефис
Я за вход себе назначил,
Москвичей я одурачил,
Деньги все ко мне стеклись.
В соседнем кабинете раздался хохот и аплодисменты.
Мой великий друг Максим
Заседал в отдельной ложе,
Полугорьких двое тоже
Заседали вместе с ним.
Мы дождались этой чести,
Потому что мы друзья,
Это все -- одна семья.
Мы снимались даже вместе,
Чтоб москвич увидеть мог
Восемь пар смазных сапог,
Смазных сапог,
Восемь пар смазных сапог,
Смазных сапог, да!
-- Что за черт!-- сказал Шаляпин. -- А ведь ловко.
Позвали метрдотеля. Шаляпин спросил:
-- Кто это там?
-- Да ведь как сказать... Гости веселятся. Уж вы не выдайте, Федор Иванович. Только вам скажу: Алексей Александрович Бахрушин с артистами веселятся. Они хотели вас видеть, только вы не пустите.
Горький вдруг нахмурился и встал:
-- Довольно. Едем.
Мы все поднялись.
Обратно Горький и Шаляпин снова ехали вместе, мы -- на паре.
-- Чего он вскинулся?-- удивлялся Серов. -- Люди забавляются. Неужели обиделся? Глупо!