Домье
Через несколько дней я встретил Шаляпина на Шан-з-Элизэ. Он опять направлялся к антиквару.
-- Пойдем со мной, пожалуйста,-- предложил он мне. Я согласился.
На улице Боэси мы остановились у антикварного магазина, и я сказал:
-- Федор, вот здесь выставка большого художника Домье. Ты знаешь Домье?
-- Нет, не знаю.
-- Это великий француз. С чисто французским юмором он писал адвокатов, суд. Здесь есть небольшая картина, изображающая адвоката, который разрывается, доказывая невиновность своего подсудимого, а секретарь, разбирая бумаги, остановился и смотрит на него. Но как смотрит! Этого нельзя рассказать. Надо видеть. До чего смешно! Это какой-то Мольер в живописи.
-- Зайдем посмотрим,-- сказал Шаляпин. Мы зашли в магазин.
Хозяин, почтенный человек, вежливо сказал нам, что вчера выставку закрыли. Я попросил его, если можно, показать картину Домье, рассказав приблизительно ее содержание. Он любезно согласился, отпер шкаф в другой комнате, достал бронзовый ящик и, бережно вынув из него картину, поставил ее перед нами на мольберт.
Шаляпин долго смотрел на картину и, обернувшись ко мне, сказал:
-- Это действительно смешно. В чем дело? Смешно. И зло смешно.
Он спросил у хозяина:
-- Она продается?
-- Да, мосье. Это редкий Домье.
-- Я хочу приобрести. Что она стоит?
-- Миллион двести тысяч.
-- Ага,-- задумался Шаляпин. -- Это дорого. В чем дело? Картина небольшая. Нет, я не могу ее купить...
Поблагодарив любезного хозяина, мы вышли из магазина. Шаляпин остановился на мостовой. Он был рассержен. Ударял палкой по мостовой и серьезно, подняв голову и смотря в сторону, говорил:
-- Константин Алексеич, вы представляете себе, сколько я должен за эти деньги спеть? Вот вам художники! Может быть, он теперь написал новую в неделю. А я плати миллион. В чем дело?
-- Постой, Федя, да ведь Домье давно умер. Ты тогда и не родился еще. При жизни его ты бы, вероятно, купил эту картину дешево. Это бессмертный художник.
Стуча тростью по мостовой, Шаляпин расколол ее пополам. Он поднял обломок и окончательно разгневался:
-- Да, художник! Картинка-то небольшая!
-- Велика Федора, да дура!-- засмеялся я.
-- Ты что? Не про меня ли?
-- Смешно, Федя.
-- Тебе все смешно. Миллион двести тысяч. А ты знаешь ли, мне предложили Тициана -- огромную картину -- в Англии, за двести тысяч, и я ее купил.
-- Молодец! Не верится только. За двести тысяч Тициана едва ли купишь.
-- Увидишь.
Федор Иванович продолжал сердиться на Домье:
-- Тициан, знаешь, темный фон, по одну сторону лежат две голые женщины, а по другую сторону -- одна. Вот только физиономии у них одинаковые.
-- На чем лежат-то?-- спросил я.
-- То есть как -- на чем? Там просто написан темный фон. Я, в сущности, еще не вгляделся, на чем они лежат. Старинная картина. Ты что смеешься?
-- Вот, Федя, если бы я написал рассказ "Тициан", ты бы и обиделся.
Шаляпин хмуро посмотрел на меня и сказал:
-- Я тоже буду писать мемуары...
* * *
Федор Иванович продолжал увлекаться скупкой старинных произведений искусства. Я встретил его как-то на авеню Ваграм. Он шел один и, увидав меня, сказал:
-- Пойдем.
Мы зашли в большое кафе. В нем было много народу. Шаляпин поморщился:
-- Пойдем отсюда.
Мы пошли в другое кафе, небольшое. Сели за столик. Шаляпин сказал гарсону:
-- Сода, виски.
-- Тебе же нельзя, Федя, виски.
-- Все равно. Видишь ли, я был у антиквара. Он мне такую штуку показывал. Уника мировая. Дорогая штука. Знаешь ли ты, я могу нажить шутя миллионы. Жаль -- он никому не показывает, кроме меня, ты бы поглядел... Я не знаю, рискнуть, что ли? Ты что скажешь?
-- Я ничего не могу сказать. Зачем ты в антикварию ударился?
-- Надо же что-нибудь делать. Ведь пойми ты, что я только пою, а другие дело делают. Вот один в Аргентине купил реку и не пускает пароходы -- плати. Так он в год нажил черт знает сколько... Я теперь меньше пою, а деньги идут. У меня дети. Положим, зачем я с тобой говорю, ты ничего в этом не понимаешь... А ты не пьешь сода-виски? У тебя-то ведь сахара нет!..
Он вдруг стал грустен:
-- Вот ты подумай, в какое положение я в жизни поставлен. Диабет, говорят, неизлечим.