Дурной сон
Ко мне пришел доктор и сказал:
-- Что же, температура нормальная. В солнечный день можете выйти ненадолго. После его ухода я заснул.
И видел во сне, как пришел ко мне Шаляпин, голый, и встал около моей постели, огромный. Глаза у него были закрыты, высокая грудь колыхалась. Он сказал, держа себя за грудь:
-- Костя. Сними с меня камень...
Я протянул руки к его груди -- на ней лежал холодный камень. Я взял его, но камень не поддавался -- он прирос к груди...
Я проснулся в волнении и рассказал окружающим и Н.Н. Курову, который ко мне пришел, про этот странный сон.
-- Нехороший сон,-- сказал Н.Н. Куров. -- Голый -- это нехорошо...
А утром я прочел в газете, что Шаляпин умер.
Я встал, оделся, хотел куда-то идти. Лил дождь. Пришло письмо из редакции с просьбой поскорей написать о Шаляпине.
Я поехал в редакцию. Трудно было писать. Слезы подступали... Вернувшись домой, я застал у себя П.Н. Владимирова -- артиста балета.
-- Вот беда,-- сказал он,-- Федор Иванович умер. Борис приехал из Америки. Я его видел. Он спрашивал о вас. Я был в доме. Там не протолкаешься. Масса народу. Он умер в забытьи.
* * *
На другой день я поехал к Шаляпину в дом. Было множество народу, было трудно протиснуться. Я вызвал Бориса. Он пошел со мной и Владимировым в кафе. Боря любил отца, и глаза его были полны слез.
-- Брат Федя завтра приезжает, а маму и Ирину не выпустили из России. Папа сам говорил с ней за три дня до смерти по телефону.
* * *
На другой день днем, в передней, я услышал голос, который живо напомнил мне Шаляпина.
Ко мне вошел Федор, его сын. Он был точь-в-точь Шаляпин, когда я в первый раз его увидел с Труффи; только одет по-другому -- элегантно.
Я всегда любил Федю. Он был живой отец. Увидав мою собаку Тобика, который в радости прыгал около него, держа в зубах мячик, Федя тут же стал играть с ним. Бегал, вертелся. Как он был похож на отца! В некоторых поворотах лица, в жестах...
Мы разговорились о его отце...
-- Когда я уезжал в Америку,-- сказал, между прочим, он,-- отец мне говорил, что он бросит петь и выступит в драматических спектаклях, в пьесах Шекспира "Макбет" и "Король Лир".
-- Твой отец был редчайший артист. Его влекли все области искусства. Он не мог видеть карандаша, чтобы сейчас же не начать рисовать. Где попало -- на скатертях в ресторанах, на меню, карикатуры, меня рисовал, Павла Тучкова.
-- Декламировал и даже выступил в одном из симфонических концертов филармонии в Москве, в "Манфреде" Шумана...
-- Восхищался Сальвини. Любил клоунов в цирке, и в особенности Анатолия Дурова... Как-то раз позвал меня на сцену Большого театра и читал мне со сцены "Скупого рыцаря". Увлекался скульптурой и целые дни лепил себя, смотря в зеркало. Брал краски и писал чертей, как-то особенно заворачивая у них хвосты. Причем бывал всецело поглощен своей работой: во время писания чертей держал язык высунутым в сторону. Ужасно старался. Показывал Серову. Тот говорил: "А черта-то нету". Когда приходил ко мне в декоративную мастерскую, то просил меня: "Дай мне хоть собаку пописать". Брал большую кисть и мазал, набирая много краски... Какой был веселый человек твой отец и как изменился его характер к концу жизни...
-- Это началось еще в России... Отец не мог примириться с новыми порядками,-- сказал Федор. -- В деревне отнимают дом, в Москве отняли вино... Приходили разные люди, обыскивали. Велят петь за муку, за соль. Деньги отнимают. Приходят в гости какие-то люди, которых он не знал. Есть нечего, а он есть любил. Достал поросят -- те по комнате бегают, гуси тоже. Распоряжаются им, как хотят. Хочет уехать -- не пускают... Сколько образовалось властей! Все говорили разно и заставляли петь банщикам, фабричным, матросам. Вызывали на заседания, обижались, что не ходит, сделали народным артистом. Он поет, а слушатели подсолнухи лузгают. Кричат: "Дубинушку!" Надоело ему все это и утомило. А за границей он чувствовал себя оторванным от родной страны, которую он очень любил.
* * *
Федя ушел. Я остался один и все думал об ушедшем моем друге. Вспомнилось -- однажды он мне сказал:
-- Руслана я бы пел. Но есть место, которого я боюсь.
-- А какое?-- спросил я.
Шаляпин запел:
Быть может, на холме немом
Поставят тихий гроб Русланов,
И струны громкие Баянов
Не будут говорить о нем!..
Вот это как-то трудно мне по голосу. Милый Федя, всегда будут о тебе петь Баяны, и никогда не умрет твоя русская слава. И еще вспомнилось. Как-то в деревенском доме у меня Шаляпин сказал:
-- Я куплю имение на Волге, близ Ярославля. Понимаешь ли, гора, а с нее видна раздольная Волга, заворачивает и пропадает вдали. Ты мне сделай проект дома. Когда я отпою, я буду жить там и завещаю похоронить меня там, на холме...
И вот не пришлось ему лечь в родной земле, у Волги, посреди вольной красы нашей России...