Октябрь
Государь отрекся. В управление страной вступило Временное правительство. Назначались выборы в Учредительное собрание. Вся Россия волновалась. Везде были митинги, говорили без конца.
Шаляпин пришел ко мне взволнованный:
-- Ерунда какая-то идет. Никто же ничего не делает. Теляковского уже нет. Почему, в сущности, он уволен? Управляющий -- Собинов! Меня удивляет, зачем он пошел. Он артист. Управление театрами! Это не наше дело. Хора поет половина. В чем дело вообще? Я не понимаю. Революция. Это не улучшение, а выходит, ухудшение. Молока нельзя достать. Почему я должен петь матросам, конным матросам? Разве где-нибудь есть конные матросы? Вообще, знаешь ли, обалдение.
-- Ты же раньше жаловался, Федя, что "в этой стране жить нельзя", а теперь недоволен.
-- То есть, позволь, но ведь это не то, что нужно.
-- Вот-вот, каждый теперь говорит, что все не так, как бы он хотел. Как же всех удовлетворить?
* * *
Вспыхнуло Октябрьское восстание. Шаляпин был в Москве и приходил ко мне ночевать. Был растерян, говорил:
-- Это грабеж, у меня все вино украли. Равенство, понимаешь ли! Я должен получать, как решил какой-то Всерабис, 50 рублей в день. Как же? Папиросы стоят две пачки 50 рублей. Никто не может получать больше другого. Да что они, с ума сошли, что ли, сукины дети? Этот Васька Белов пришел ко мне поздравлять с революцией. Я говорю: "Что ты делаешь?" -- "Заборы,-- говорит,-- разбираю". -- "Зачем?" -- "Топить". -- "Сколько ты получаешь?" -- "Как придется,-- говорит. -- Я-то разбираю да продаю. Вот прошлый месяц 85 тысяч взял". Я к Луначарскому, а он мне: "Я постараюсь вам прибавить, вы только пойте на заводах, тогда будете получать паек". Да что они, одурели, что ли?
-- А что же Горький-то, Алексей Максимыч? Ты бы с ним поговорил.
-- Я и хочу ехать в Петербург. Там лучше. У Алексей Максимыча, говорят, в комнатах поросята бегают, гуси, куры. Здесь же жрать нечего. Собачину едят, да и то достать негде. Я вообще уеду за границу.
-- Как же ты уедешь? А если не пустят? Да и поезда не ходят.
-- То есть как -- не пустят? Я просто вот так пойду, пешком.
-- Трудновато пешком-то... да и убьют.
-- Ну пускай убивают, ведь так же жить нельзя!.. Это откуда у тебя баранки?
На столе у меня лежали сухие баранки.
-- Вчера с юга приехал Ангарский. Я делал ему иллюстрации к русским поэтам, так вот дал мне кусок сала и баранки.
Шаляпин взял со стола баранку, отрезал сала и стал есть.
-- А знаешь -- сало хорошее, малороссийское.
В это время пришел доктор Иван Иваныч. На шинели доктора были нашиты для застежек большие крючки. На застежках привешены были грязные мешки. В одном -- картошка, в другом -- мука, морковь. А мясо -- ребра конины -- висело тоже на крючке -- грязное, завернутое в рваную тряпку.
-- Откуда ты?-- спросил Шаляпин.
-- Да вот, в Лихоборах был, под Москвой. Достал кое-что, а то есть нечего. В кармане масло растаяло.
Иван Иваныч стал бережно вынимать пальцами из кармана кусочки масла и раскладывать по бумаге.
-- Все потихоньку покупаешь, торопишься. Боятся продавать, запрещено, убьют. В овраге, в кустах дали, на виду нельзя.
-- Это что же такое?-- сказал Шаляпин, смотря вопросительно на меня и Ивана Иваныча.
-- Что же, Федор Иваныч, ведь вы же радовались.
-- Да ведь радовался! Это же все не то. А сколько же ты заплатил за это?
-- Что заплатил? Пальто женино отдал да платье шерстяное. Что заплатил? Мужики уже не берут денег. За полпуда муки да две щепотки соли золотой браслет женин отдал третьего дня.
* * *
На другой день Шаляпин уехал в Петербург.
Вскоре я получил от него письмо. Он звал меня в Петербург и прислал мандат на проезд, подписанный Зиновьевым.
Но в Петербург я не поехал, а, спасаясь от голода, прожил зиму в Тверской губернии, где был хлеб.
В это время объявили нэп, то есть новую экономическую политику, и я вновь переехал в Москву.
Сразу открылись магазины и торговля. На рынке появилось все.
Шаляпин тоже был в Москве. У него жил актер Мамонт Дальский.
Однажды утром Дальский явился ко мне на квартиру. На пороге крикнул:
-- Вот он!
С ним ввалилась целая толпа вооруженных людей в шляпах, в пиджаках, опоясанных портупеями, на которых висели сабли разных видов, с винтовками в руках.
Перед этой невероятной толпой Мамонт Дальский, встав на одно колено, с пафосом кричал:
-- Вот он! Мы приехали к нему. Он наш. Если он хочет пить шампанское, то мы разрешаем ему пить шампанское. Мы анархисты. Мы не запрещаем личной жизни человека. Он свободен, но мы его арестуем сегодня... Вы должны ехать с нами к одному миллионеру, который устроил в своем доме музей. Желает укрыться. Мы просим вас поехать и осмотреть картины -- имеют ли они какую-нибудь художественную ценность или нет.
Меня окружили анархисты. Повели по лестнице вниз, усадили в автомобиль. Дальский сел со мной, его странные спутники -- в другие машины. Меня привезли на Москва-реку, в дом Харитоненко. Картины были развешаны во втором этаже особняка. Дальский спросил:
-- Ну что?
-- Это картины французской школы барбизонцев,-- ответил я. -- Это Коро, это Добиньи.
Один из анархистов, по фамилии Ге, кажется, тоже артист, подошел вплотную к картинам, прочитал подпись и сказал:
-- Верно.
В это время внизу на дворе раздались крики, звон разбиваемых бутылок. Анархисты разбивали погреб и пили вино.
Вдруг со стороны набережной раздался треск пулеметов. Дальский бросился на террасу сада и бежал. За ним -- все другие. Я остался один.
На улице некоторое время слышался топот бегущих людей. Потом все смолкло.
Я вышел -- вокруг уже не было ни души.
* * *
Дома я застал Шаляпина. Он весело хохотал, когда я ему рассказывал о происшествии.
-- Я не знал, что выйдет такая история. Ведь это я сказал Дальскому, что ты можешь определить ценность картин.
Мне показалось, что я живу в каком-то огромном сумасшедшем доме.