Отъезд
Вскоре меня вызвал Луначарский:
-- Вы устали от революции, я понимаю. Вам следует уехать за границу. Конечно, мы не можем предоставить вам для этого средства.
-- Но у меня ничего нет,-- ответил я. -- Деньги сейчас ничего не стоят. Да у меня их и взяли. А что было из ценных вещей, того мало...
Он пожал плечами.
Через некоторое время я получил через контору государственных театров паспорт, но решил все же оставаться в России. Мне трудно было расстаться с моим деревенским домом и садом, хотя многое в нем уже было разграблено.
Федор Иванович все время пребывал в полном недоумении. Часто ездил в Кремль, к Каменеву, Луначарскому, Демьяну Бедному. И, приходя ко мне, всегда начинал речь словами:
-- В чем же дело? Я же им говорю: я имею право любить мой дом. В нем же моя семья. А мне говорят: теперь нет собственности -- дом ваш принадлежит государству. Да и вы сами тоже. В чем же дело? Значит, я сам себе не принадлежу. Представь, я теперь, когда ем, думаю, что кормлю какого-то постороннего человека. Это что же такое? Что же, они с ума сошли, что ли? Горького спрашиваю, а тот мне говорит: "Погоди, погоди, народ тебе все вернет". Какой народ? Крестьяне, полотеры, дворники, извозчики? Какой народ? Кто? Непонятно. Но ведь и я народ.
-- Едва ли,-- сказал я,-- ты помнишь, Горький как-то говорил у меня вечером: кто носит крахмальные воротники и галстухи -- не люди. И ты соглашался.
-- Ну, это так, несерьезно...
Он помолчал и заговорил вновь:
-- Пришли ко мне какие-то неизвестные люди и заняли половину дома. Пол сломали, чтобы топить печку. В чем же дело?.. Если мне не нужны эти портки,-- показал он на свои панталоны,-- то что же будут делать портные? Если я буду жить в пещере и буду прикрывать себя травой, то что будут делать рабочие? Трезвинский говорит в Всерабисе: "Дайте-ка мне две тысячи рублей в вечер, как получает Шаляпин, я буду петь лучше его". Вино у меня из подвала украли, выпили и в трактир соседний продали...
-- Посмотри, пожалуйста,-- Шаляпин показал в окно,-- пустые бочки везут в одну сторону, а другие ломовые везут такие же бочки в другую сторону. Смотри: глобус, парты школьные -- это школа переезжает. Вообще все переезжают с одного места на другое. Точно кто-то издевается. Луначарский говорит, что весь город будет покрыт садами. Лекции по воспитанию детей и их гигиены будут читать... А в городе бутылки молока достать нельзя... Вообще каждый день говорит речи, все обещает, а ему кто-то крикнул: "Товарищ Луначарский, вы хоша бы трамвай пустили..." Поедем, послушай, на Дмитровку, Маяковский мне сказал, там А. какая-то, у нее на квартире ресторан. Там все есть. У ней чекисты едят.
Действительно, столы в зале у А. были накрыты белыми скатертями; великолепный фарфор, изысканный завтрак; коньяк и вина. За столами сидели люди в галифэ и тужурках, ранее никогда не виданные. Хозяйка, красивая женщина, села с нами и сама стала потчевать Шаляпина.
Выходя, Шаляпин сказал:
-- Как это странно. Рестораны закрыты, а ей разрешается.
По улице шли люди, неряшливо одетые, мрачные, растерянные. У некоторых были мешки за плечами. Шли, пытливо оглядывая встречных, как бы желая что-то узнать. В глазах -- какой-то испуг и недоумение. Солдаты шли мрачные и уже не лущили подсолнухов. Вывески магазинов были сорваны. Москва имела вид разгромленный. Ни одного знакомого лица. Большие дома были все с разбитыми стеклами, булочные -- пусты.
Какая-то интеллигентная женщина, с бледным лицом, с ребенком на руках, умоляюще просила, держа в руках баранку из черного хлеба:
-- Купите бубличек...
И все оглядывалась кругом, боясь полицейского.
На углу дома большой плакат-воззвание: "Жертвуйте на больных туберкулезом детей".
На площади -- толпа солдат. Один из них держал речь:
-- Когда мы с ими братались, то хорим: "Мы свово Миколая убрали, когда же вы, хорим, свово Вильхельма уберете?" А они нам хорят: "Как так,-- хорят,-- его уберешь, он нам всем головы поотвертает".
-- Здорово!-- сказал Шаляпин и рассмеялся.
На стенах висели печатные плакаты, большие портреты Троцкого, Карла Маркса, Ленина. У Театральной площади валялся распухший труп лошади. Охотный ряд был пуст.
Вернувшись ко мне на Мясницкую, мы увидели, что вход с улицы забит досками. Ко мне подошел в военной фуражке комендант дома Ильин. Шинель его была опоясана ремнем, на котором висел большой наган. Он посмотрел на нас серыми пьяными глазами и сказал осипшим голосом:
-- Всё, всё к чертовой матери! К матери, к матери, к матери!.. Вот, товарищ Коровин, пришлось дверь забить, со двора ход. Ей-ей, воры, все воры, ей-ей! Дома денег держать нельзя. Куда деться? Веришь ли, прячу под камень, а то -- в помойку... У жены шубу украли, а сегодня самовар. Куда деться? В воротах конвой поставлен. Нет -- ушли, сволочи, с девками в дровах прячутся...
Когда мы пришли к себе, то увидели, что пол покрыт водой. Вошедший следом за нами Ильин сказал:
-- Видите -- что делают, сволочи! Кран не закрыли, трубы полопались, вода-то и прет. Инженера расстреляли, а Дьячков, сволочь,-- куда ему! Он инженеру гаечки подавал. "А я,-- говорит,-- я -- все!" Вот и возьми его! Морду пойду набью.
-- А вы кто будете?-- спросил он Шаляпина.
-- Это Шаляпин, певец,-- ответил я.
-- Шаляпин? Ишь ты! Ах, товарищ Коровин, ежели бы сейчас свисток на фабрике у Эйнема. Все бы бросил -- ушел. Я ведь бисквиты заваривал. Вот он меня любил, Эйнем-то. В праздник сто целковых золотом. Первый мастер я был. Ну-ка, где теперь бисквиты. Собачину ем. Хочешь, я вам самогону принесу? Давай деньги. Достану.
-- Доставай,-- сказал Шаляпин.
-- Смотри только не скажи, а то к стенке поставят.
-- В чем же дело?-- по привычке спросил Шаляпин. -- Что за чепуха идет?..
-- А ты не пей, Федя, самогону,-- сказал я,-- ослепнуть можно.
-- Почему же он пьет и не слепнет?
Ильин вернулся. В руках он держал большую миску с зернистой икрой, а из-за пазухи вынул бутылку с самогоном. Шаляпин выпил и сказал:
-- Это настоящий самогон. Не денатурат.
И жадно стал есть ложкой зернистую икру из миски.
* * *
Шаляпин ночевал у меня. Постель его была почти рядом с моей. Нас разделял ночной столик, на котором стояла лампа. Было темно. Я проснулся ночью от крика:
-- Они! Они! А-ах! Они!
И почувствовал, что по ногам моим кто-то бьет кулаками. В темноте я ничего не мог разобрать и стал шарить под подушкой револьвер. Он все не попадался под руку. Тогда, защищаясь, я стал отмахиваться кулаками и наконец по ком-то попал.
-- А-ах!-- крикнул около меня Шаляпин.
Я нащупал лампу и повернул выключатель. В комнате никого не было. Шаляпин стоял около моей постели и, задыхаясь, говорил:
-- О-ох! Что такое? Рабочие напали... и впереди он с палкой. Это тот, которого я убил на Кавказе.
-- Что с тобой, Федя?-- спросил я. -- Я думал, что на нас напали. Хорошо, что я не нашел револьвера...
Я уже не тушил электричества и перешел спать на диван в другую комнату. Утром я еле ходил, так болели у меня ноги. А у Шаляпина затек один глаз. Это я, защищаясь, нечаянно задел его.
* * *
На другой день ночью повторилось то же самое. Шаляпин буйствовал во сне и кричал:
-- Они! Они! Бей их!
В этом кошмарном видении, защищаясь от мнимых врагов, Шаляпин расшиб себе руку.
Я не пострадал, так как на этот раз предусмотрительно лег в другой комнате.
* * *
Однажды утром к моему дому на Мясницкой подъехал грузовик. В нем были солдаты. Молодой человек в военной форме позвонил, спросил Шаляпина. Оба о чем-то долго говорили.
Шаляпин пошел одеваться и сказал мне:
-- Едем!
-- Куда?-- спросил я.
-- В банк на Никольскую.
На Никольской Шаляпин, молодой человек и я вошли в банк. Вскоре молодой человек крикнул солдатам:
-- Сюда!
И солдаты стали выносить на грузовик небольшие, но тяжелые ящики, держа их вчетвером.
Погрузка длилась довольно долго. Мне надоело ждать Шаляпина, и я ушел...
Он не пришел в тот день ко мне. А через день я узнал, что он уехал в Петербург, и я долго ничего о нем не слышал.
А через некоторое время жена его, навестив меня, сказала, что он уехал на немецком пароходе из Петербурга за границу...
* * *
Каждую ночь ко мне приходили с обыском какие-то люди. Одни говорили, что они печатники, другие -- от Всерабиса. Увидав как-то на комоде у меня бронзовые часы "Ампир", деловито унесли в другую комнату. А заодно -- и бронзовые фигуры буддийских богов. Художник Горбатов что-то записывал и авторитетно разъяснял мне, что это музейные ценности и что они принадлежат народу.
* * *
Однажды архитектор Василий Сергеевич Кузнецов, засидевшись поздно у меня и боясь возвращаться домой,-- на улицах грабили,-- остался ночевать.
Ночью, в четыре часа, раздался звонок. Кузнецов, одетый в егерскую фуфайку и кальсоны, отворил дверь.
Ввалилась толпа матросов с винтовками. Один из них спросил:
-- Золото у вас есть, товарищ?
-- Золото,-- рассмеялся Кузнецов,-- есть... в нужнике.
Я тоже вышел к матросам. Один из них сказал:
-- У вас, говорят, товарищ Коровин, Шаляпин был. Мы его петь к нам хотели позвать... Вот видать, что вы нас не боитесь. А то куда ни придем, все с катушек падают, особливо барыни.
-- Бзура,-- обратился он к другому матросу,-- съезди, подбодри-ка белужки с хренком, да балычка захвати, да смирновки не забудь. Угостим товарища Коровина.
Он пристально посмотрел на Кузнецова и, обернувшись ко мне, сказал:
-- Да ты врешь... Ведь это Шаляпин...
Кузнецов, который был огромного роста, от души смеялся. Матросы нашли стаканы, налили водки и пили.
-- Вот это, товарищи, это народ. Артисты потому.
Потом пустились в пляс, припевая:
Чики,чики,
Щикатурщики...
Вдруг -- переполох.
-- Едем!-- вскричал вбежавший матрос. -- Едем скорей, Петровский дворец грабят.
-- Ах, сволочи! Прощай...
На ходу один приостановился перед Кузнецовым и погрозил кулаком:
-- А врешь, ты -- Шаляпин! Погоди, попадешься на узкой дорожке. Царю пел, а матросам не хочешь!..
И побежал вслед за остальными.
* * *
Месяца через два после отъезда Шаляпина ко мне пришел какой-то красивый человек с наганом за поясом и, затворив двери, тихо сказал:
-- Я вас знаю, а вы меня не знаете. И не надо. Поезжайте за границу, и скорей. А то не выпустят. Послезавтра выезжайте. Я вас в вагоне увижу.
Я поехал к Малиновской, которая управляла государственными театрами. Она мне сказала:
-- Поезжайте. Вам давно советовал Луначарский уехать.
На Виндавском вокзале меня, сына и жену посадили в вагон с иностранцами.
Проехав несколько станций, я увидел того человека, который у меня был утром. Он не показал вида, что меня знает.
Наступила ночь. Мой неизвестный благодетель подошел ко мне и, наклонившись, тихо сказал:
-- Какие у вас бумаги?
Я отдал ему бумаги, которые у меня были.
-- Не выходите никуда из вагона.
Недалеко от границы он позвал кондуктора, и тот взял наши чемоданы.
Поезд шел медленно, и я заснул.
Когда я проснулся, чемоданы были снова на месте. Поезд подходил к Риге.
Я вышел на вокзал. Было раннее утро. Ноябрь. Я был в валенках.
Носильщик проводил нас пешком до гостиницы.
Своего благожелателя я больше никогда не видал.
А бумаги, взятые им у меня, нашел в Берлине, разбирая чемодан, под вещами, на дне.