Первая встреча в Париже
Мой сын простудился и заболел сильным плевритом.
Я писал небольшие эскизы для балета и театральных постановок. Их у меня быстро приобретали.
Как-то утром я получил письмо от Шаляпина следующего содержания:
"Костя! дорогой Костя!
Как ты меня обрадовал, мой дорогой друг, твоим письмишком. Тоже, братик, скитаюсь. Одинок ведь, даже в 35-тиэтажном Американском Hôtel'e, набитом телами,-- одинок.
Как бы хотел тебя повидать, подурачиться, спеть тебе что-нибудь отвратительное и отвратительным голосом (в интонации). Знаю и вижу, как бы это тебя раздражило, а я бы хохотал и радовался. Идиот!-- ведь я бываю иногда несносный идиот -- не правда ли?
Оно, конечно, хорошо -- есть и фунты, и доллары, и франки, а нет моей дорогой России и моих несравненных друзей. Эх-ма!-- Сейчас опять еду на "золотые прииски", в Америку, а... толку-то!
А ты? что же ты сидишь в Германии? Нужно ехать в Париж! Нью-Йорк! Лондон! Эй, встряхнись! Целую тебя, друже, и люблю, как всегда.
Твой Федор Шаляпин".
Я не мог поехать в Париж, так как сын был сильно болен.
Приехав в Гейдельберг, остановился в гостинице в лесу, неподалеку от Брокена. А вечером, идя по коридору гостиницы, увидел перед собой Горького. Он тотчас же попросил меня зайти к нему.
-- Вот -- пишу здесь воспоминания,-- сказал он,-- хотел бы их вам прочитать.
Я пришел вечером к Горькому. С ним был сын его Максим, жена сына и его секретарь. Горький читал свой рассказ "Мыловар", потом "Человек с пауком" и еще "Отшельник".
Горький был в халате, с тюбетейкой на голове.
-- А где Федор?-- спросил он.
-- В Париже. Я получил от него письмо.
Когда я выходил гулять с сыном по лесу, к нам присоединялся Горький. Но нам не давали остаться наедине: тотчас же как из-под земли появлялись жена Максима и секретарь Горького.
Осенью доктора посоветовали мне увезти сына на юг Франции или Италии. И я, приехав в Париж, увидел Федора Ивановича. У него был свой дом на авеню д'Эйло.
Шаляпин был мрачно настроен. Показывал мне гобелены, которые вывез из России, несколько моих картин, старинное елизаветинское серебро. Он собирался ехать в Америку, в которой ранее провел уже почти год.
Я рассказал ему, что встретил Горького в Гейдельберге. Шаляпин, помолчав, сказал:
-- Странно, отчего же он уехал из советского рая?
И, рассмеявшись, запел:
Россия ты, Россия,
Советска сторона...
Э-эх..
Жена моя Маланья
Глядит туда-сюда,
Связалась с комиссаром,
Детей мне родила...
Э-эх...
Шаляпин угощал меня дорогим вином. Он был нервен, легко раздражался.
-- Понимаешь ли, русские говорят, будто я тоже участвовал в революции. Какая же это революция? Я же певец. Мне все равно, кто меня слушает. Плати. В Америке мне платят, здесь тоже. В чем дело? И пусть знают, что им не придется проливать надо мною лицемерных слез... Они любят рассказывать, что такой-то художник, или такой-то великий артист, или писатель умер с голоду под забором. Я не доставлю им этого удовольствия. Я умру миллионером. Я уже миллионер. Они меня не вставят в иконостас своим святым. Нет. Погодят. И петь в пользу разных там обществ я не буду. Революция! Какая же это революция? Это бунт рабов. А Горький -- дурак. И ты дурак! Какие на тебе штаны? Не можешь сделаться богатым -- пропадай. Серов пропал. Врубель -- пропал. А я -- погоди!.. Я попою еще лет десять... В Скандинавии озеро куплю и рыбу буду ловить. А вы вот половите ли?.. Посмотрю... Христиане! Непротивленцы! Надо быть сопротивленцем.
-- Федя,-- сказал я,-- что это ты так осмелел? А то ты ведь не очень...
-- Что ты мне говоришь! Я Дзержинскому говорил: "Вы не смеете меня не отпустить!"
Федор Иванович разошелся.
Настроение было тяжелое. Я никогда не видал Шаляпина и в России в столь мрачном настроении.
Что-то непонятное было в его душе. Это так не сочеталось с обстановкой, роскошью, которой он был окружен. Сидевшие ранее за столом его дети все молча ушли.
-- Да, подождут! Я еще покажу... Ты знаешь женщин? Женщин же нельзя любить! Детей я люблю...
И Шаляпин, вдруг наклонив голову и закрыв лицо руками, заплакал.
-- Как я люблю детей!..
-- Иди, Федя, спать. Пора, поздно. Я иду домой.
-- Оставайся у меня ночевать, куда тебе идти?..
-- Мне утром надо по делу...
Странное впечатление произвел на меня Шаляпин за границей. В нем не осталось и следа былого веселья.