Слава
Будучи в Париже, я как-то встретил чиновника посольства Никифорова. Он сказал мне: "В Москве-то нехорошо, а ваш приятель Шаляпин -- революционер, погиб на баррикадах" -- и показал какую-то иллюстрацию, на которой были изображены Горький, Шаляпин, Телешев и еще кто-то как главные революционеры. Я подумал: "Что за странность? Неужели и Телешев? Женился на богатейшей женщине. А Шаляпин? Неужели и он революционер,-- так любит копить деньги! Горький -- тот, по крайней мере, всегда был в оппозиции ко всякой власти. И неужели Шаляпин погиб на баррикадах?.." Что-то не верилось...
* * *
Я вернулся в Москву вскоре после восстания.
Я жил в Каретном Ряду, во втором этаже. Поднявшись к себе, увидел свою квартиру в разрушении. Окна выбиты. Стены кабинета разбиты артиллерийскими снарядами. Стол и мебель засыпаны штукатуркой. Ящики из стола выворочены, бумаги на полу. Соседняя квартира Тесленко была тоже разрушена.
Вскоре в кухонную дверь вошла оставшаяся при квартире горничная. На цепочке она держала мою собаку Феба,-- он обрадовался мне, урчал носом и как бы хотел что-то сказать.
-- Вон, барин,-- сказала горничная,-- дело-то какое вышло. Окна велели ведь завешивать -- по всей Москве стрел шел. Я подошла к окну -- рыбкам в аквариуме воду менять, а оттелева вон, со двора жандармского управления, как ахнут в соседнюю квартиру! Я взяла Феба да и убежала к родным... А когда прошло это самое, опять переехала на кухню. А то убили бы здесь.
Шаляпина не было в Москве, ни на каких баррикадах он не сражался...
* * *
Жизнь в Москве потекла нормально. Слова "товарищ" не было слышно на улице... Вскоре приехал из Петербурга и Шаляпин. Помню его выступление в Большом театре в опере "Жизнь за Царя".
После окончания спектакля он долго сидел в уборной и говорил встревоженно:
-- Надо подождать. Пойдем через ход со сцены. Не люблю встречаться после спектакля с почитателями. Выйдешь на улицу -- аплодисменты, студенты, курсистки...
И он был прав. Мы вышли на улицу со сцены -- проходом, где выходили рабочие и хористы. И все же, когда мы подходили к карете, несмотря на густой снег, слепивший глаза, толпа каких-то людей бросилась к нам. Кто-то крикнул:
-- Шаляпина качать!
Двое, подбежав, схватили Шаляпина -- один поперек, другой за ноги. Шаляпин увернулся, сгреб какого-то подбежавшего к нему парня и, подняв его кверху, бросил в толпу. Парень крякнул, ударившись о мостовую. Толпа растерялась. Шаляпин и я быстро сели в карету и уехали.
-- Что? Говорил я тебе, видишь!
Дома мы увидели, что кисть правой руки Шаляпина распухла. Наутро он не мог двинуть пальцами.
Я был поражен силой Шаляпина -- с какой легкостью он поднял над собой и бросил человека в толпу.
Шаляпин уже совсем перестал посещать рестораны. И когда надо было куда-нибудь ехать, всегда задумывался:
-- Нельзя мне нигде бывать. Я стараюсь себя сдерживать, но иногда -- не могу. То мне предлагают выпить, то ехать еще куда-то ужинать, и когда я отказываюсь, то вижу злые глаза. "Господин Шаляпин, не желаете вступить со мной в знакомство, презираете? Я тоже пою..." и прочее. Ну, как ты будешь тут? Одолевают. Ведь он не то что любит меня. Нет. Он себя показывает. Он не прощает мне, что я пою, что я на сцене имею успех. Он хочет владеть мной, проводить со мной время. И как иногда хочется дать в морду этакому господину!.. Отчего я не встречал этого за границей? Никогда не встречал...
-- Ничего не поделаешь, Федя,-- сказал я,-- ведь это слава. Ты великий артист.
-- Поверь мне, я терпеть не могу славы. Я даже не знаю, как мне говорить с разными встречными людьми. С трудом придумываю -- что сказать. Вот ты можешь. Я удивляюсь. В деревне с мужиками, с охотниками любишь жить, разговаривать. Я же не могу. И как устаешь от этой всей ерунды! Им кажется, что очень легко петь, раз есть голос. Спел -- и Шаляпин. А я беру за это большие деньги. Это не нравится... И каждый раз, когда я пою, я точно держу экзамен. Иду как бы на штурм, на врагов. И нелегко мне даются эти победы... Они и я -- разные люди. Они любят слушать пение, смотреть картины, но артиста у нас не любят, как не любят и поэтов. Пушкина дали убить. А ведь это был Пушкин!.. В ресторане выпил рюмку водки, возмущаются: "Пьет. Певец пить не должен". В чем дело? Ты всегда не такой, как им хочется. Получает много. А я за концерт назначил вдвое -- бранились, но пришли. На "Демона" в бенефис еще поднял цены -- и жалею, что не вдвое, ошибся. Все равно было бы полно...
Когда мы подъехали к дому, Шаляпин сказал мне:
-- Что-то не хочется спать. Поедем куда-нибудь ужинать. У тебя деньги есть?
-- Есть.
-- У меня же только три рубля... Поедем, там на Тверской, говорили мне, кавказский погребок есть в подвале. Там армянин шашлыки делает. Хорошие шашлыки, по-кавказски.
-- Знаю,-- говорю,-- но там всегда много артистов ужинает.
-- Это там "Шалтырь", что ли?
-- Какой "Шалтырь"?-- удивился я. -- Ты хочешь сказать "Алатр"?
-- Ну да, "Алатр". Я туда побаиваюсь ехать.
И мы поехали с Ф.И. за город.
У Страстного монастыря отпустили карету и взяли лихача.
-- Ты что же с ним не торговался?-- спросил дорогой меня Шаляпин.
-- Ведь цена известна, пятерку надо дать. В "Гурзуф" -- это далеко.
-- "Пятерка"! Да ведь пятерка -- это огромные деньги.
-- Не расстраивайся,-- говорю,-- Федя.
* * *
В "Гурзуфе", поднимаясь по деревянной лестнице во второй этаж, мы встретили выходящую навеселе компанию. Одна из женщин закричала:
-- Шаляпин! Вернемся, он нам споет.
Шаляпин быстро прошел мимо и, не раздеваясь, прошел в кабинет.
-- Заприте дверь и никого не пускайте,-- сказал он метрдотелю.
Метрдотель посмотрел на дверь и увидел, что в ней нет замка. Шаляпин выпустил метрдотеля, захлопнул дверь и держал ручку. В дверь послышался стук, хотели отворить. Но Шаляпин уперся ногой в притолоку и не пускал:
-- Жить же нельзя в этой стране!
Наконец послышался голос метрдотеля:
-- Готово-с, отворите...
Все же с метрдотелем в кабинет ворвалась компания. Женщины, весело смеясь, подбежали к Шаляпину, протягивали к нему руки, кричали:
-- Не сердитесь, не сердитесь! Несравненный, дивный, мы любим вас, Шаляпин. Обожаем.
Шаляпин рассмеялся. Женщины усадили его на диван, окружили. Обнимали и шептали ему что-то на ухо.
Мужчины, стоявшие в стороне, держали поднос с налитыми бокалами шампанского.
-- Прошу прощения,-- вставая, сказал Шаляпин,-- вы поймите меня, я же не виноват. Я пою, я артист, и только. А мне не дают жить. Вы не думайте, что я не хочу видеть людей. Это неверно. Я люблю людей. Но я боюсь, боюсь оскорбления.
-- Федор Иванович,-- сказал один из мужчин,-- но согласитесь, мы тоже любим вас. Что же делать? Вот дамы наши, как услышали, что вы приехали, всех нас бросили. Вы сами видите, в какое печальное положение мы попали. Взвыть можно. Пожалейте и нас и позвольте вам предложить выпить с нами шампанского. Мы ведь с горя пьем.
Федор Иванович развеселился. Выпил со всеми на "ты", сел за пианино и запел, сам себе аккомпанируя:
Ах ты, Ванька, разудала голова...
Лишь к утру компания москвичей довезла Шаляпина, окруженного дамами, домой...