VI
В штабе кроме Макея, комиссара Хачтаряна и начштаба Стеблева сидели секретарь партбюро Пархомец и командир третьей роты лейтенант Клюков, бывший в Красной Армии командиром батареи. Ему тридцать лет, но казался он значительно старше. Это, очевидно, бачки на сухих щеках, старили его. По натуре серьезный и малоразговорчивый, он был почти нелюдим. Но когда речь заходила о предмете его страсти — пушках, он преображался. Он любил армию. А об артиллерии вообще не мог без волнения говорить: этот грозный «бог войны» навсегда завладел его сердцем и мыслью. Когда он бывало начинал говорить о своей батарее, лицо его пылало, щеки покрывались румянцем, глаза сверкали, голос наливался той неведомой силой, которая присуща людям сильной воли и твердого характера.
Смеркалось. В землянке штаба было сыро и сумрачно. Лица присутствующих бледными пятнами вырисовывались на чёрном фоне землянки. Тепло, шедшее от чугунной печурки, казалось невыносимым. Глаза смыкались сами собой — хотелось спать. Кто‑то громко зевнул.
— Быт можэт, начнем, кацо? — сказал комиссар.
Макей велел Стеблеву зажечь лампу В землянке сразу стало светло и уютно.
Протянув к столу руку, Макей, казалось, наугад взял карту–километровку.
— Вот, — сказал торжественно Макей, и в серых глазах его на миг вспыхнули мстительно–злые огоньки, тут наша надежда, наша слава. Если у нас будет грозный «бог войны» — мы начнем творить чудеса.
У Клюкова сердце радостно забилось, когда Макей заявил о том, что в лесу, в котором они живут, зарыта их сила.
— Товарищ комбриг, пушки? Да? Где?
Терпение, товарищ Клюков! Ты угадал: пушки, две пушки. Где? Это пока тайна.
Клюков чуть было не закричал от радости: он готов был броситься на шею комбригу.
— Вчера у нас был старичок из Ушивца, — продолжал Макей, — он и сказал, где наши части, уходя на Восток, зарыли пушки, спрятали винтовки. «Сгодятся», — будто бы говорили они, хороня в землю оружие.
— Вот и сгодились! — воскликнул начштаба СтебЛев.
— Радоваться ещё рано, — сдержанно сказал Макей. — Пушки надо найти, собрать и приЕезти). За этим мы вас и пригласили. Клюкова пригласили как специалиста. Думаем, ежели что, назначить его командиром батареи.
Клюков встал. Провел зачем‑то ладонью по чёрным бачкам, выдохнул воздух.
Голос его звучал глухо, но твёрдо.
— Прошу послать меня. Найду пушки.
«Такому человеку нельзя отказать, — подумал Макей. — Тихонравов нас сильно подвёл тогда, а этот не подведёт».
Решили послать Клюкова. В помощь себе он попросил Андрея Елозина и Юрия Румянцева.
Ночь Клюков спал тревожно. С вечера он долго не мог заснуть, прикидывал в уме, как он пройдёт туда, за реку Друть, найдёт ли что нужно, всё ли при них будет? «Только бы замок был». Раза два вставал, закуривал.
— Не спите, товарищ командир? — спросил его ординарец.
— Блохи, видно, не дают спать, — соврал Клюков.
Утром Клюков вскочил, словно ужаленный: сквозь узкое окно землянки на него падал тусклый луч зимнего солнца. По–зимнему скупо блестело солнце на затворе винтовки, висевшей на стене, и на граненом стакане, наполовину наполненном водой, от которого легла на стол светлая радужная полоска.
В землянку вошел ординарец, держа в руках ярко начищенный алюминиевый котелок с жирным супом.
— Пожалуйста, товарищ командир.
Покосившись на котелок, Клюков пошёл на улицу, чтобы умыться.
— Комбриг вас к себе звал, к двенадцати часам, — сказал ординарец, когда Клюков вошёл в землянку, отфыркиваясь и растирая щеки.
— Ух! Ну, и мороз! В двенадцать, говоришь?
Ординарец, молодой хлопец, сидел на нарах и с тоской смотрел на Клюкова.
— Меня, значит, не берете, товарищ командир?
Голос его дрогнул. В нём слышались капризные, слезливые нотки обиженного юнца, которого родители не берут на ярмарку.
— От меня это не зависит, — сказал Клюков, мельком взглянув на своего расстроенного ординарца, и улыбка скользнула по его сухому лицу. «Молодость! Всё‑то ей дивно, до всего она хочет коснуться своими руками. А вот обожгутся раз, и будут даже на холодное дуть». Он поймал себя на этой старческой мысли премудрого пескаря и устыдился её. «Старею», — подумал он с грустью, садясь за стол, чтобы позавтракать.
Макей с улыбкой встретил Клюкова:
— А мне сегодня пушки снились.
Он сильно тряхнул руку Клюкова и усадил его за стол рядом с собой. Радостно возбужденный, как всегда в такие минуты, он потирал свои тонкие руки и то и дело похлопывал собеседника по плечу.
— Вот оно, какие дела‑то! Пушки, значит, говоришь, будут?
Клюков этого не говорил, но заверил, что постарается достать, если старик не врёт.
— Да что ты! — воскликнул с каким‑то удивлением Макей. — Разве такой старик может врать?!
В землянку вошли комиссар Хачтарян, начштаба Стеблев и командир разведки Ерин.
— Как дела, разведчик? — обратился к нему Макей, протягивая руку.
Макей давал задание проверить положение на Каличенковском мосту и теперь спрашивал об этом у командира разведки. Командир разведки, порывшись в планшетке, достал лист бумаги и подал его Макею:
— Вот тут Павел Потопейко сообщает.
— А ну, давай, давай!
Усики Макея задергались под играющей улыбкой, от глаз побежали легкие бороздки.
— Так, так… — говорил он, с трудом, видимо, разбирая скоропись Потопейко, — пишет, дьявол, иероглифами какими‑то, ничего не разберу.
— На морозе, поди, писал, — вступился за товарища Ерин, переглядываясь с Клюковым и улыбаясь.
— Конечно, не за письменным столом, — буркнул Макей и передал донесение комиссару. — По твоей части, комиссар.
Комиссар углубился в чтение иероглифов Потопейко, по–детски выпятив нижнюю, чуть утолщенную губу.
В это время сидевшие за небольшим столиком горячо спорили. Начштаба Стеблей, тыча красным карандашом в карту–километровку, доказывал Ёрину что‑то. А Ёрину многре из того, о чём говорил Стеблев, казалось нелепостью. Макей хитро щурил глаза и сосал свою трубочку, направляя на спорящих клубы едкого дыма. Некурящий Ерин задыхался, кашлял и отмахивался не то от дыма, что лез в нос и страшно щекотал в гортани, не то от суетливого и упрямого начштаба.
— Ну, довольно, — сказал спокойно Мэкей и глаза его сразу стали холодными и колючими. —Оба вы порете горячку. Но командир разведки, сшибаясь, более прав, чем ты, Федор Кузьмич. Чем больше пошлем мы диверсионных групп, тем лучше.
— Но ведь тола нет, — возразил начштаба. — Кроме того, наши диверсанты не обучены. Сами скорее взлетят на воздух.
В разговор вмешался комиссар:
— Людэй надо абучит, кацо.
— Верно, — подхватил Макей и, обернувшись к Стеблеву, сказал:
— Приказываю, товарищ начальник штаба: организуйте сегодня же обучение всех новых диверсантов обращению с миной. Михась Гулеев покажет. А тол пусть добывают из невзорвавшихся бомб. Там тола на сто поездов хватит.
Стеблев удивленно поднял свои сросшиеся брови, но ничего не сказал. Он знал — спорить с Макеем бесполезно, да и нельзя. Начштаба вышел.
Ерин тоже хотел выйти:
— Ты подожди. Рассказывай, как и что…
— Пока всё спокойно. Установили связь с бригадами Белоусова, Османа, Изоха и Грациана. Говорят, что немцы притаились.
— Это знаю. Но чем тише ведут себя гитлеровцы, тем скорее жди от них чего‑нибудь этакого. Ведь эго обычный приём всех хищников. Когда тигр подкрадывается к своей жертве, он даже закрывает глаза или отворачивается в сторону.
— Вы правы, — подтвердил Клюков, начинавший уже тревожиться о том, пошлёт ли его Макей за пушкой, не раздумал ли. «У него семь пятниц на неделе», — шевельнулась где‑то осуждающая Макея мысль, который, действительно, частенько отменял свои решения «ввиду сложившейся обстановки».
— Действуйте, товарищ Клюков, — неожиданно сказал Макей.
Выходя из штабной землянки, Клюков натолкнулся на группу партизан. Среди них стоял Михась Гулеев и, держа в руках пенал для толовой шашки, что‑то деловито говорил своим слушателям. Тут же был Стеблев, не менее других интересовавшийся диверсионной работой. «Быстр на ногу наш начштаба», — не без гордости подумал о нём Клюков.
Вышел и Макей. С сияющей улыбкой наблюдал он за обучением диверсантов. Потом нахмурился. Словно только сейчас осознал он ужасный смысл этой науки, науки разрушения. В серых глазах проплыли холодные льдинки. Разрушать придется свое, родное: мосты, железную дорогу, что создано громадным трудом наших советских людей. Но так надо! Глаза его вспыхивали гневом и губы шептали: «Давай, давай, хлопцы, овладевайте наукой мести, острите зубы на лютых катов.
После войны всё восстановим. Всё сделаем — и мосты, и дороги, и всё прочее».
Лейтенант Клюков со своими спутниками — Румянцевым и Елозиным — уже более недели находился в пути. Они были уже за Друтыо. Шли лесными нехоженными тропами, мимо вражеских гарнизонов, застав и патрулей, рыскавших теперь по всем дорогам. Ночью вышли к деревне Буда, Могилевского района. Зашли в крайнюю хату, как было указано. На стук в сени вышла, старуха, но дверь не открыла.
— Што надобно?
— Орлы прилетели, — ответил полушёпотом Клюков.
— Шизые?
— Сизые, бабуля, с красным клювом.
Застучал отодвигаемый засов. Старуха завздыхала, заохала. Голос её сразу стал приветливый, мягкий:
— Сделайте ласку — заходите.
В хате тепло, уютно. Стены оклеены светлорозовыми обоями, на переднем простенке в большой рамке под стеклом фотокарточки. В центре молодой красивый парень в военной форме. На него обратил внимание Румянцев.
— Сын это, — сказала старуха, заметив, на кого смотрит Румянцев, — в Красной Армии он у нас. — Вылазь, Миколя! — обратилась старуха куда‑то в сторону печки.
Появился молодой парень, перепачканный, в косматой серой пыли. Он застенчиво улыбался.
— Думал, опять эти бобики идут, — сказал он. — За пушкой, што ль, дядя?
— За ней.
Елозин широко улыбался, видя, как поспешно, двигаясь боком, как‑то неуклюже начал одеваться молодой хлопец.
— Может, с нами пойдешь? — спросил он его.
Лицо паренька вспыхнуло стыдливым румянцем.
— Трудно мне, да видно делать нечего, пойду.
— Калека он у меня, — пояснила старуха, — кривой дюже.
— Без одного глаза ещё можно, — не поняв истинного значения слов, сказал Румянцев.
— Ножка у него с гугулей, ходить не можно.
Только сейчас партизаны заметили, что хлопец, прижавшись к печке, стоял, опираясь на одну ногу, другая была сильно искривлена и с большой опухолью.
— Родился такой болезный, — продолжала старуха.
— Ты, мать, часа через четыре приезжай, — сказал сын и, сильно ковыляя и опираясь на клюку, вышел во двор, повел партизан за село.
Вскоре они вошли в густой лес. Шли прямо по сугробам. Румянцев и Елозин, взяв пэд руки проводника, почти на себе тащили его. Сзади шёл Клюков, неся на плече лом и лопату.
— Далеко ещё? — в нетерпении спросил Елозин, на лбу которого выступила испарина. — Ух, жарко!
— Недалече, дядя.
Они углубились ещё километра на полтора в лес.
— Подожди, — сказал хлопед, озираясь по сторонам. — Вот тут она должна быть.
Елозин взял у Клюкова лопату, разгрудил снег, а Румянцев ломом ударил в мерзлую землю. Вскоре лом звякнул обо что‑то железное.
— Пушка? — вырвалось у Клюкова.
— Она самая, — солидно ответил Елозин, как будто он давно знал, что именно здесь и должна находиться пушка. С лица его капали, замерзая, крупные капли пота. Но он с ещё большим рвением, крякая, долбил ломом промерзлую землю.
К вечеру оба орудия были извлечены из земли и поставлены на колёса. Это были 76–миллиметровые пушки. От долгого пребывания в земле они побурели, но ничуть не испортились. Жирно смазанные маслом пушки отлично сохранились. Механизмы пушек действовали безотказно. Было отрыто также двадцать шесть снарядов.
Вот что‑то скрипнуло. Проводник закричал филином. Ему трижды ответили по–совиному. Хлопцы с удивлением переглянулись, так как никто и не предполагал в этом хроменьком пареньке столько смекалки и опытности. Видно, ни один раз он оказывал партизанам свои услуги, делая незаметно то будничное дело, без которого всё партизанское движение было бы бессмыслен–ным и нелепым. Партизанское движение в тылу врага опиралось на широкую поддержку всего советского народа, временно подпавшего под ярмо немецкой оккупации.
Из‑за деревьев показался бородатый дядя с густыми хмурыми бровями. Партизанам этот человек не понравился: «Леший какой‑то».
— Бог помочь! — сказал он густым басом и вдруг добродушная улыбка осветила его лицо, оказавшееся молодым и симпатичным. Позади стояла мать проводника.
— На двух парах мы. Дотащим эти штучки? — говорил бородач, глядя синими озорными глазами на пушки.
Спустя два дня после того, как макеевцы отпраздновали новый год, в лагерь были привезены пушки. Партизаны сожалели, что они опоздали к празднику.
— Эх, вот бы!
Каждую пушку тянули сильные кони, запряженные цугом. Колёса орудий глубоко врезались в снег и неимоверно скрипели. Надо удивляться, как это только при такой «музыке» их не сцапали немцы.
— Хотели сцапать, да мы охоту отбили, — говорил Елсзин. Как всегда, в его рассказе быль переплеталась с небылицей. Его часто бранили за это.
— Да ведь, чудила–мученик, — оправдывался он, — скажи тебе, как было на самом деле, и ничего интересного.
— Видали? Гроза! — кивнул Макей на пушки, стоявшие под широкой развесистой елью.
— Да ещё какая! — серьезно сказал Костик, восхищенно глядя то на дядю Макея, то на пушку. Костик ещё ни разу не видел пушки, и не слышал, как она стреляет. «Эта, наверно, как грянет — от фашистов и следа не останется», -— думал он. Хотелось ему узнать, сколько можно убить врагов одним выстрелом. Костику казалось, что пушка может стрелять на бесконечно далёкое расстояние, что из неё можно убить наповал роту фрицев. Дядя его представлялся ему совершенно непобедимым человеком, как Александр Македонский, о котором в школе рассказывал учитель.
— Ну, как, Костик, — обратился к нему Макей, — не боишься?
— А чего мне? Это фашистам да полицаям страшно, небось. Правда, дядя?
— Ух, ты! Герой! — сказал Макей и ласково потрепал своего племянника по бледной щеке. — Худой ты у меня, Костик. Есть надо больше, что ли.
— Это от роста, — товарищ комбриг, — сказал кто‑то.
Хлопцы ходили вокруг пушек, восторгались ими. Подошли Новик с Ужовым. Сумрачно–холодный и грузный, уже стареющий, Новик и по–девичьи нежный, с грустной улыбкой на красивом смуглом лице, Ужов, волосы которого тронула преждевременная седина — печать фашистских застенков, стали неразлучными друзьями. Они оба внимательно рассматривали пушку.
— Здорова, чёртушка, — сказал с каким‑то зловещим блеском в глазах Новик.
Ужов задумчиво осматривал лежавшие грудкой снаряды.
— Всё против человека.
— Против зверя, дорогой, — ответил Новик, в обращении которого с Ужовым была какая‑то отеческая нежность.